Сложенная корона

      Так многое говорят о тоннеле, обязательно со светом в конце, но света всё нет. Льюис понимал, что умер, прекрасно помня последние мгновения своей жизни. Понимал, но что дальше? Он стоял в непроглядной тьме, кажущейся вязкой, липкой, почти материальной. Так трудно было двигаться, хотя он и не знал, двигается ли вообще. Не видно ничегошеньки. Как-то совсем иначе омега представлял себе загробный мир, надеялся встретить тут родных, но уже ушедших людей. Всегда казалось, что после смерти можно стать свободным от всего и снова быть счастливым. О, а ведь он был счастлив и при жизни, правда, совсем немного.       Льюис родился во дворце, среди роскошных палат и богачей, но вынужден был лишь прислуживать. Хотя никогда не считал это большой бедой, ведь он был волен от этикета и обязательств. Как говорил его папа: "Быть дворянином хорошо только в том случае, если у тебя нет сердца. Богатым нельзя любить того, кого они хотят". И папа был живым примером любви, счастливо улыбаясь в объятиях своего альфы, отца Льюиса. Он до сих пор помнит улыбки своих родителей так ярко, будто они стоят сейчас перед ним и улыбаются ему.       К вязкой тьме добавилось чувство одиночества.       Может, его родные где-то здесь? Нужно просто поискать! Приложив усилие, Льюис двинулся с места и пошёл вперёд. Ну, ему казалось, что он пошёл, и под ногами даже ощущалась твёрдая поверхность. А вскоре нашлась и стена — омега нащупал холодный камень, покрытый скользкой влагой. Раз есть пол и стена, значит, где-то должен быть выход! Или вход... И Льюис пошёл дальше, не отрывая руки от мокрых камней.       Очень скоро поверхность под рукой и правда сменилась: теперь это было мокрое дерево. Дверь! И, нашарив ручку, юноша без раздумий рванул её на себя. Его ослепил яркий свет, заставив сощуриться и попытаться закрыться, но глаза быстро привыкли и Льюис увидел перед собой себя. Совсем маленького, беззаботного. Он сидел на табурете за столом, уплетая свежие булочки и донимая папу сотней вопросов, пока тот гладил господские простыни. Не веря своим глазам, омега позвал сначала папу, а потом себя, но на него никто не среагировал. Не выдержав, он подбежал к папе и хотел обнять его, но обнял только воздух. Руки прошли сквозь родственника, Льюис потерял равновесие и упал на пол. Это он бесплотен или все перед ним? Он обернулся не вставая, посмотрел, как папа продолжал гладить, терпеливо отвечая на все детские вопросы. Папа всегда всё знал, так ему казалось в детстве, потому что омега ни разу не ответил ему "я не знаю".       А вот и отец! Альфа вошёл в комнату, сразу поспешив к своему любимому, чтобы обнять его. Оба просияли теми самыми улыбками, что так стойко задержались в памяти Льюиса. А мальчишка бросил булочки и, спрыгнув с табурета, тут же напросился на руки. Идиллия... Вот бы вернуться в это время, и чтобы оно не кончалось никогда! Хотелось горько плакать, рыдать, но слёзы будто высохли и плач не вырвался наружу.       Пронзительный крик боли оглушил слишком внезапно. Он знал этот голос, он умер ради обладателя этого голоса. Но Октава же здесь нет, он не мог умереть! Не мешкая, Льюис подскочил на ноги, готовый вновь броситься защищать своего Князя, но, обернувшись, оказался снова во тьме. Всё пропало в один миг, только новый крик донёсся откуда-то издалека и уже совсем не так громко, будто до него идти и идти. И он пошёл.       Камни стали более мокрыми, под ногами слышались тихие всплески, но тьма как была беспроглядной, так такой и оставалась. Новая дверь нашлась не так уж далеко, а Льюис подумал, что не стоит её открывать. Он больше не хотел видеть обрывки прошлого, ведь не все они так радужны, как предыдущий. Твёрдо настроившись идти дальше, омега обнаружил, что не может двинуться с места. Будто какая-то невидимая сила удерживает его, не давая оторвать ног от пола и сделать шаг. Похоже, придётся открыть дверь.       В новой комнате он видит себя уже не кудрявым мальчиком, а подростком. Очень спеша, он собирает сундук. Их господин впал в королевскую немилость и должен был немедленно покинуть столицу. Папа лишь сказал, что они поедут на север, и велел спаковать все вещи, что он сможет, пока сам будет собирать господские сундуки. Наверное, именно в этот момент их спокойная жизнь рухнула. Нужно было оставаться в Цидее, наняться в услужение к кому-то другому, но никто ведь не знал, к чему приведёт эта поездка.       — Остановись! — Льюис не узнал собственный голос — безжизненный, пустой. — Не уезжай, умоляю! Не едь!       Тщедушная попытка помешать мальчишке, выхватить вещи у него из рук, оттолкнуть не привела ни к чему. Только бесполезно метался по комнате, рассекая воздух руками, а коснуться юного Льюиса так и не удалось. Вот зачем, зачем ему всё это показывают, если он не может ничего исправить? Боги жестоки! Октав был прав — они существуют лишь для измывательств над людьми. Наверное, такие у них забавы.       События перед глазами стали сменяться слишком быстро. Сбор вещей, спешная погрузка в повозки, долгий путь... Отец не доехал. В дороге он подхватил лихорадку, пришлось оставить его на постоялом дворе под присмотром местного лекаря, но позже пришло письмо, что болезнь унесла жизнь альфы. Папа больше не улыбался да и прожил совсем немного, увянув на глазах. И Льюис остался один. Вот он сидит скрюченной фигуркой на скромной могиле, поливая её слезами. Подросток рыдал, а бесплотный дух снова не смог проронить ни слезинки, только отвернулся, не в силах переживать утрату близких снова.       На этот раз тьма показалась спасительной. Она возникла так же внезапно, как и в прошлый раз, скрыв под собой все видения. А издали снова послышался натужный крик, но как будто немного ближе. Льюис не знал, чем и как может помочь, но почему-то было такое ощущение, что ему очень надо идти на этот крик, что это не просто видение, а что-то большее, более настоящее. Но как успеть вовремя, если ему приходится смотреть на призраков прошлого?       Под ногами уже вовсю хлюпала одна сплошная огромная лужа, а по стенам струились ручейки воды, когда он подошёл к новой двери. Тогда Льюису подумалось, что это не просто вода, а его собственные слёзы, пролитые за всю жизнь.       — Боишься? — вкрадчиво спрашивает молодой альфа.       Местный конюх, красивый, полный сил и любви. Льюис повстречал его вскоре после приезда в Арджесс и сразу же влюбился. Это были долгие, полные романтики и нежности отношения. Несколько лет они миловались друг другом, а потом решились на свадьбу. Это их первая брачная ночь: омега облачён в белоснежный палантин, взволнован, но готов наконец-то отдаться своему альфе целиком и полностью.       — Нет, — соврал Льюис, чем вызвал улыбку мужа.       Ночь, полная трепетной любви и обожания. Альфа, что так долго ждал своего омегу, не смея посягать на его непорочность, наконец-то получил свою награду. Долго-долго он нежил супруга, пока от его жарких прикосновений не улетучился весь страх. Лишь дождавшись, когда от поцелуев и ласк Льюис разгорится желанием, он взял его. Так же нежно и трепетно. И после каждую ночь он окунал своё златокудрое сокровище в неописуемое удовольствие. Они так многое планировали! Свою ферму где-нибудь на юге. Пусть небольшую, зато их собственную! И детей. Иногда они даже начинали подбирать имена будущим малышам, но ни одна течка не принесла долгожданной беременности. Боги снова были жестоки. И будто этого мало, они забрали и альфу. Он ушёл на чужую войну, но ради их фермы. Обещали хорошее жалование, обещали мир над головой. Обещали... А вернулось холодное тело.       Всё это плыло перед глазами вереницей безжалостных видений. Льюис вспомнил, как и сам хотел убиться, последовать за мужем, не зная, что просто-напросто окунётся во тьму с обрывками прошлого. Тогда от шага в пропасть его остановил омега, что, казалось, был ещё несчастнее его. Льюиса приставили прислуживать новому мужу Князя, и, увидев этого бледного, избитого омегу, он не смог его оставить. Они оба были несчастны, но нашли поддержку и утешение друг в друге.       Тьма поглотила и эту комнату, принося ещё чуть более отчётливый крик. Ещё немного, совсем рядом — и он придёт на помощь! Больше не медля, Льюис сразу двинулся дальше, с готовностью выискивая следующую дверь. А под ногами-то воды по колено, идти стало совсем трудно. В какой-то момент он поскользнулся и упал, хлебнув от неожиданности жидкости. И правда слёзы — горькие, солёные. Рывком омега вынырнул, кашляя и пытаясь выплюнуть выпитое, как понял, что уже не в воде, а вокруг не тьма, а спальня. Спальня, в которой его сломили окончательно. В ту страшную ночь его выволокли из собственной постели и притянули к Герцогу.       — Сослужишь мне службу?       Лукия не стал ходить вокруг да около, потребовав, чтобы Льюис предал доверие своего господина, чтобы доносил на него и делал всё, что прикажет альфа. А получив отказ, показал Льюису, что такое кошмар наяву. Нет, он его не бил, не пытал, но лучше бы так. Окаменев на месте, омега смотрел, как над его телом и душой безжалостно надругались. Связав руки и лишив возможности сопротивляться, альфа грубо овладел стройным телом, нашёптывая, какие ещё кошмары сотворит, если Льюис не согласится быть предателем. Его мучили всю ночь, пока в замке творился переворот, а его отчаянные призывы помощи никто не слышал за звоном металла. Когда не осталось сил, когда не осталось воли, а только страх и желание прекратить этот кошмар, Лукия произнёс страшные слова: "Ты мой!"       И он согласился. Что угодно, лишь бы больше не испытать на себе тяжесть чужого немилого тела, лишь бы кошмар не повторился. Ох, как же он тогда был наивен! Ведь Лукия брал его при каждом удобном случае, пока опоённый дурман-травой Октав спал. Чтобы хоть как-то утихомирить муки совести, омега внушал себе, что так даже лучше. Князь спокойно спал и не знал всего, иначе снова потерял бы ребёнка, спасая глупого Короля. Но договор с совестью дорогого стоит. Его ценой оказалась собственная жизнь.       Сзади тихо скрипнула дверь, впуская истошный крик Октава. Льюис отвернулся от страшной картины, сбегая подальше, выскакивая прочь. Он ворвался в просторные покои, где на кровати, сжимая простынь в кулаках, разметался Младший Князь. Под ним растеклась кровавая лужа, а меж раскинутых ног разместился, очевидно, лекарь. Только больно молодой какой-то. Чуть в стороне стоял ещё один незнакомый омега с большим шрамом на всю щёку, он нервно сминал в руках полотенце и ждал распоряжений.       — Я не могу, — вымученно прохрипел Октав.       — Можешь, ещё как можешь! Ты весь этот путь прошёл, чтобы сейчас сдаться?! Давай, ещё немного!       Новый крик, а Октава на постели аж изогнуло. Крови под ним стало в разы больше. "Слишком много", — подумалось Льюису. Неужели он тут, чтобы встретить своего друга и проводить его во тьму? Есть ли предел жестокости у богов? Но отдавать Октава так просто лекарь явно не собирался, он подтянул к себе поближе какой-то чемоданчик и стал в нём лихорадочно копаться.       — Придётся резать. Позовите стражу, его надо держать.       Омега со шрамом метнулся к двери, даже не задумавшись над услышанными словами. Он выглянул наружу и почти сразу же вернулся с... Королём? Льюис совсем не понимал, что происходит. Снова ли это видение, возможное будущее или уже прошлое? Или это нынешние события? И самое ужасное, что он совсем никак не мог помочь! Оставалось просто стоять и смотреть, как в муках умирает последний дорогой ему человек.       — Старые люди ещё помнят, что омега и его ребёнок делят одну душу на двоих, пока плод в утробе. Они — единое целое, — тихий голос из-за плеча был настолько родным, что Льюис не сразу сообразил, что обладателя голоса тут не должно быть. — А когда малыш рождается, то обретает свою душу. В момент, когда детские глаза впервые смотрят на этот мир, они окрашиваются в цвет души.       По коротким распоряжениям лекаря Оберон прижал Октава к постели, крепко удерживая его руки, а Мирель обнял в ладонях измученное лицо сына, ласково успокаивая его и приговаривая, что всё хорошо, что он молодец. В момент, когда острое лезвие коснулось живота, Льюис отвернулся, зажмурившись от оглушительного вопля. Чьи-то руки легли на его плечи и крепко прижали к тёплому телу. Подняв взгляд, он увидел папу. И в этот раз он не был воздухом, он обнимал и видел Льюиса, широко ему улыбаясь.       — У тебя есть ещё один шанс, — тихо проговорил он. — Очень прошу тебя, Льюис, будь счастлив в этот раз.       Комнату огласил тонкий плач младенца, что возвестил так о своём появлении на свет. Тёплый, покрытый кровью и слизью кричащий комок Жасмин положил на грудь омеги, давая папе увидеть зелень глаз малыша. До боли знакомую зелень, удваивая счастье родителя. Обессиленный и измученный, Октав потерял сознание, уже не чувствуя, как необычный лекарь его зашивает, возмущённо нашёптывая, что не отдаст этого омегу тьме.