Сложенная корона

      Холодно. Холодно и страшно. Холодно до мозга костей. Зуб на зуб не попадает, замёрзшие пальцы отчаянно пытаются удержать в руках края сорочки, в которую Октав тщетно кутался. Ледяные капли дождя давно вымочили тонкую ткань, и если она и могла принести хоть какое-то тепло, то явно не сейчас. Если он и выживет после этого всего, то однозначно сляжет с лихорадкой и будет снова бороться за жизнь. Ну ничего, ему не впервой, особенно в последнее время. Но как же холодно! Был бы снег, мороз, у них бы уже давно всё получилось и не пришлось бы столько мёрзнуть в ожидании, когда сознание угаснет.       — Я больше не могу на это смотреть! Это плохая идея, я сразу сказал. Всё, сворачиваемся!       Первым не выдержал Оберон, делая шаг к омеге, собираясь спрятать его под зонтом и укутать в одеяло, которое держал в руках. Ему казалось, что они уже целую вечность стоят под ночным проливным дождём и ждут, пока несчастный Октав замёрзнет до смерти. Вся эта затея была сплошным безумием! Нет, сам по себе план обмануть смерть не был плохим, но вот его исполнение оставляло желать лучшего.       Сначала Жасмин напоил Октава какой-то гадостью из своих бесконечных запасов, утверждая, что от этого снадобья сердцебиение омеги замедлится и он сможет войти в состояние некоего транса, между жизнью и смертью. А холод нужен, чтобы тело остыло, и вправду побывав мёртвым. Только кто ж знал, что участвовать в этом будет так тяжко? И так болезненно бледный Октав сейчас сидел на ледяной земле в одной сорочке, под шквальным дождём его губы посинели, волосы превратились в спутанные змеи, цокот зубов был слышен даже на расстоянии. Держась до последнего, Князь уже рефлекторно стал пытаться укутаться, согреться, но всё ещё был в сознании, а они все просто стояли и смотрели на это. Так нельзя!       Путь Оберону преградил Мирель — тот, кто, казалось бы, должен переживать всё ещё сильнее, должен был первым броситься к сыну, а то и вовсе отговорить от этой авантюры. Вместо этого он не дал альфе вмешаться, вперив в него стальной взгляд серых глаз. Решительности и непоколебимости этого омеги можно было только позавидовать.       — Мы все тут рискуем не меньше, Ваше Величество. Если у нас не получится, мы все потеряем больше, чем Октава. Смерть не прощает игр с ней.       — Со Смертью не торгуются, Смерть не прощает... Где же Жизнь, когда она так нужна? — Оберон был решительно намерен отстранить омегу с пути и прекратить всё это.       — Моя Жизнь плачет в чужих руках, Оберон. Найди моего сына, даже если я не вернусь, прошу, — подал тихий голос Октав и лёг на землю, свернувшись в клубок.       Внезапно стало так тепло, так легко и очень захотелось спать. Глаза сами сомкнули веки, погружая омегу во тьму. В груди ухали сильные, но спокойные удары сердца, но пауза между ними становилась всё дольше. "...четыре, пять, шесть..." — зачем-то мысленно считал Октав каждый удар, и собственный голос отзывался эхом в голове, пока он не перестал слышать свои мысли.       Щёку что-то будто мазнуло, а потом ещё и ещё раз. Октав испуганно зажмурился, но когда решился приоткрыть глаза, то тьма уже рассеялась. Перед ним были руины некогда красивого замка, остатки его стен черны от огня, что когда-то лизал их, в провалах окон безжизненная темнота, а с неба падал... снег? Выставив руку, омега поймал, как он думал, снежинку, но та не растаяла, потому что была пеплом. С неба сыпал хлопьями пепел, устилая всё вокруг. Оглядевшись, Октав с трудом смог признать это место — его родной дом, замок, в котором он вырос! Это всё, что от него осталось.       В обгоревшем дверном проёме замаячила чья-то фигура, облачённая в чёрный плащ. Она убедилась, что её заметили, и скрылась в руинах, будто зазывая за собой. И Октав пошёл. Весь страх улетучился, оставив место тоске и тяжести на душе. Вот тут, у крыльца, он маленьким лепил из снега замок, а сын слуги изображал грозного дракона, что стерёг принца в высокой снежной башне. Вот тут, на остатках массивных дверей, он рисовал цветы, за что позже был руган, но рисунки так никто и не стёр, пока их не сожрали время и огонь. А на входе лежал пушистый ковёр, на котором маскировался такого же цвета и такой же пушистый любимый пёс. Где он теперь? Дальше он проследовал в холл, где обвалились мощные лестницы, а мебель обратилась в пыль на потемневшей плитке. Среди этой разрухи и ждал неизвестный.       — Я ведь всё вижу, — по холлу разнёсся мягкий, бархатистый голос. Некто поднял руки и скинул с головы глубокий капюшон. — Я ведь всё знаю.       Впервые на своём веку Октав видел женщину. Почти все боги были олицетворены ими, но их так мало в миру, что повстречать хоть одну большая редкость. Заворожённый, омега не мог не рассматривать свою собеседницу с её мягкими чертами овального лица, пухлыми губами, длинными пушистыми ресницами, обрамляющими тёмные глаза, аккуратными локонами чуть неряшливых чёрных волос. Ему говорили, что женщины похожи на омег, но нет. Ничего подобного, это совсем иная форма красоты!       — Нравлюсь? — хохотнула девушка и лёгким движением скинула плащ прямо на пол, игриво поведя плечами. Тонкая фигурка с высокой грудью, острыми ключицами из-под белоснежного лёгкого платья — всё было таким необычным.       — Вы красивая, — честно признал Октав. — Простите, Вы — Смерть?       — А ты кого-то другого тут ждал?       Что ответить — Октав не знал, да и вообще не знал, о чём говорить. В самом деле, встретить саму Смерть он не ожидал, планируя просто уснуть, а потом проснуться с помощью Жасмина. Похоже, что обман не удался.       — Верно мыслишь, меня не обмануть. Ты мой по праву.       — По какому? Кто дал это право? — вдруг вспылил Октав. — У кого вообще может быть право решать, кому умирать, а кому нет?!       — Ох, ну что же ты кричишь? Тебя ведь даже не убили, ты сам ко мне пришёл, — мягко улыбнулась Смерть.       — Я жив, — твёрдо отозвался Октав.       — Последняя песчинка в твоих часах упала пару мгновений назад, мне жаль, — улыбка приобрела скорбный оттенок.

***

      — Две минуты, засекайте! — скомандовал Жасмин, держа руку на пульсе уснувшего Октава.       Бесконечные две минуты отсчитывали чуть ли не хором, а они всё не кончались. Наконец-то Оберон накинул одеяло на Октава, подхватил его на руки и унёс в тепло. В замке их уже ждали хорошо протопленная комната, мази для согревающей растирки и снадобья из неведомых трав. Бессознательного омегу уложили на софу у очага, где Жасмин буквально влил в него с помощью воронки какое-то зелье, а потом все дружно принялись растирать заледеневшее тело. Вот только ничего не происходило, даже губы Октава не сменили своего синюшного цвета. Тогда Жасмин схватился за зеркальце и поднёс его к носу Князя, но и зеркало осталось без изменений.       — Жасмин? — взволнованно позвал Оберон.       — Сейчас, — отмахнулся лекарь, закатал рукава и стал выполнять странные манипуляции.       Омега положил руку на руку и стал всем своим весом толчками давить на грудь Октава, в равных промежутках прикладывая ухо и прислушиваясь, а потом повторял снова и снова. С каждой новой попыткой становилось понятно, что Жасмин впадает в панику, где-то сзади Оберона всхлипнул Мирель.       — Он умер? — тихо-тихо спросил Арис.       — Нет! — рявкнул Жасмин, не останавливаясь, но к нему подошёл Ромул и, аккуратно обняв, отвёл омегу в сторону.       В комнате повисла тишина, звон которой оглушал Оберона. Это правда случилось? Они вот так просто и глупо потеряли Октава? Столькое прошли, побороли, пережили, чтобы сейчас просто дать умереть ему? Это невозможно! Альфа опустился на колени у софы обессиленно, обречённо. Он протянул руку и коснулся холодной щеки, трепетно проведя по ней. Не верится, что Октав мёртв! Спит, просто спит, а дурманные зелья не дают ему вернуться!       — Я ведь просил тебя остаться со мной, Октав. Ты моё Солнце, слышишь? Вернись и свети мне, умоляю.       Тихо прошептал он, а рядом опустился ещё кто-то. Оглянувшись, он увидел Миреля. Его слёзы катились из глаз ручьями, омегу трясло, с трудом он ухватился за ледяную руку сына и поцеловал её, после чего плач разнёсся по комнате и его подхватили остальные омеги. Даже Арис. И только Оберон продолжал говорить с умершим, призывая его вернуться.

***

      — Можно мне последнее желание? — Октав рыдать о своей кончине не спешил.       — Смотря какое.       — Хочу увидеть сына, попрощаться.       — Не так давно ты просил увидеть его всего лишь раз и был готов расстаться. Ты его видел, Вы расстались. Обещания сдержаны.       — Разве это сложное желание? — взмолился омега.       — Каждый просит меня кого-то увидеть, с кем-то попрощаться, дать время что-то доделать. Нужно просто отпустить, Октав. Ничто не вечно.       Даже не верилось, что такая красивая, милая девушка может быть столь холодна и безучастна к тому, кто молит её о посильном. Может, оно и к лучшему? Иначе Октав никогда не сможет уйти за грань, цепляясь за живых и за прошлую жизнь. Только разум всё понимает, а душа рвётся на части. Не может же всё закончиться так! Омега хотел смахнуть слёзы, но глаза оказались сухи.       — Тут не плачут. Идём.       Смерть приблизилась, протягивая изящную руку юноше и терпеливо ожидая.       — Я давал ещё обещание! — встрепенулся Октав и отступил на шаг. — Я ведь обещал ему остаться!       — Ему? А, твой королёк. Недавно я стояла у его постели, но ему удалось ускользнуть от меня. Странные вы, люди, всё время за что-то цепляетесь. Хорошо, я дам тебе шанс. Ты хотел меня обмануть, но придётся играть честно.        Смерть отошла, и по единому взмаху её руки среди руин появился стол в форме песочных часов, столешница оказалась шахматной доской, а на ней уже были расставлены фигуры. Стеклянные пешки, офицеры, ладьи... Их отличал цвет, как и полагается. Внутри стекла роился туман, придавая фигурам зловещести.       — Обыграй меня раньше, чем кончится время, и я подарю тебе оставшийся песок.        Большие песочные часы были заполнены до отказа, и если одна золотая песчинка равна году, то в случае скорой победы можно прожить почти вечность. Не сказать, что Октав мастер шахмат, но играть умел и с радостью принял предложение, выбрав белые фигуры. И только пешка сделала свой ход, как первые песчинки часов сорвались вниз. Время убегало быстрее, чем казалось изначально. Без особого труда Смерть смела все белые пешки, оставив на доске только основные фигуры, а Октав понимал, что размышлять над стратегиями ему некогда. Впрочем, он тоже успел смахнуть с доски чёрные шахматы.       Убивая последнюю белую пешку, Смерть загадочно улыбнулась и склонилась к доске, оценивая ситуацию. Она явно видела все ходы наперёд и игра была заведомо проиграна, но Октав не собирался так просто сдаваться. В конце концов, он тоже лишил её фигур, и не только пешек! Теперь каждый ход давался в разы сложнее.       Вскоре Смерть нанесла удар по офицеру, ловко подцепляя его пальцами и подбрасывая в ладони.       — Твой отец тоже просил проститься. Хотел просить у тебя прощения, но я отказала ему.       Октав сцепил зубы, игнорируя девушку. Она ведь специально, хочет сбить с толку, отвлечь! Нельзя ей этого позволить, пусть говорит, что хочет, а он сделает свой ход обдуманно. Но следом всё равно пострадал конь, который не сделал ещё ни единого хода.       — Твой первенец, он должен был стать твоим конём, ходом, что спасёт тебя от мужа. Но он так и не вошёл в игру.       — И к лучшему — он не познал жестокости своего отца.       Не дрогнув, омега затягивал с новым ходом. Он с ужасом обнаружил, что все его фигуры под ударом, но спасать ведь надо только одну. И он походил королём, после чего потерял ладью.       — Ну, этой смерти ты был рад. Филат. Что ты почувствовал, когда ворон принёс письмо?       — Ничего. Мне было всё равно. Тогда я не знал, что смогу быть счастливым.       — О, а ты был? — показалось, будто Смерти правда интересно, и она участливо заглянула в глаза.       — Был, но не знал об этом, пока не встретил Вас.       Ответ обидел Смерть, и она разочарованно поджала губу, после чего безжалостно забрала с доски второго офицера.       — Льюис. Он пожертвовал собой ради тебя, ради твоей жизни, которую ты не сохранил, кстати.       Вот тут спокойствие Октава дрогнуло. Он вскинул взгляд, нарочито глядя с вызовом, отвлекаясь от доски и следующего хода. Смерть попала по больному, по наболевшему. За это и потерял ещё одного коня.       — А как твой второй сынишка? Вот не хочешь идти со мной, а может, он уже у меня? Ждёт тебя там, а ты противишься.       — Перестань! Он жив, я знаю. Оберон найдёт его, вернёт, — уже выкрикивал Октав, окончательно сорвавшись.       — Ах, опять ваши обещания...       Партия была, считай, проиграна, Смерть быстро смела оставшиеся фигуры Октава, пошатнув его спокойствие. Остался лишь король, которого она гоняла по доске кругами, пока последняя песчинка не упала на дно часов. И все шахматы тут же растворились, оставляя лишь клетчатое поле. Растерянный, омега поднял глаза на Смерть — та триумфально улыбалась.       — Выиграла! Опять! Но знаешь что? И ты ведь тоже не проиграл, король остался на доске. Хорошая была игра, Октав, у меня и награда есть.       Она вновь протянула руку, сомкнутую в кулак, и Октав подставил ладони, уже не зная, чего ожидать. И тут в них посыпалось золото песка. Не веря собственным глазам, омега хотел было спросить, как же так и что происходит, но Смерть прислонила пальчик второй руки к его губам, призывая молчать. Губы обожгло холодом, могильным.       — Я припасла немного в начале игры...

***

      Стало так мокро и холодно, кончики пальцев больно кололи тысячи игл, а голос осип настолько, что не с первого раза удалось позвать оплакивающих его людей. Пришлось приложить немалые усилия, чтобы с губ сорвался тихий хрип. Плач тут же оборвался.       — Октав! — едва ли не разом воскликнули все, бросившись к омеге.