Сложенная корона

      Последнее, что он помнил, — поле боя. Настолько ожесточённые битвы были редкостью, ведь к этому времени далеко не каждый мог похвастать армией, равной по силе королевской. Он сражался плечом к плечу с Королём, но потом им пришлось разделиться. Бой внезапно оборвался тьмой.       А сейчас тьма отступила, уступая место рези в глазах и боли в висках. Сердце набатом било в ушах, заглушая все остальные звуки. Даже придя в сознание, Ромул ещё долго не мог понять, где находится. Только со временем он осознал, что лежит на лежанке, устланной прогнившей соломой, вокруг него чёрный камень стен и решётка. Тюрьма, он был в тюрьме. От осознания этого Рому легче не стало. Эти гады уволокли его в плен и наверняка будут шантажировать Короля.       Мало было этого всего, так Ром ещё и обнаружил, что ранен в бедро, и в пылу боя не заметил этого. Сейчас же нога разнылась тупой болью.       — Посмотрите на него, — у двери камеры стоял герцог Алинский, самопровозглашённый князь Алинии. Именно с его армией и был бой.       — Пришёл злорадствовать? — прошипел Ром, садясь.       — У меня в плену лучший друг Короля, — игнорируя вопрос, герцог улыбнулся. — Как думаешь, твой ненаглядный друг сложит оружие за тебя?       — Нет, конечно, он же не идиот.       — А жаль, а жаль.       Герцог ушёл из тюрьмы, оставив своего пленника даже без пыток. Время в тёмной камере тянулось очень долго. Ничего не происходило, кроме нарастающей боли и редких далёких голосов откуда-то извне. Чтобы отвлечься, Ром попытался считать время, считать камни, делать хоть что-то. Часы растянулись в вечность.       — Эй, — послышалось так тихо, что Ром подумал, будто ему показалось. — Эй, Вы. Вам нужна помощь.       Незнакомец не спрашивал, а утверждал. Только разглядеть его было невозможно. В тюремном полумраке за решёткой виднелась только низенькая фигурка. Сначала Ром даже подумал, что тут делает ребёнок и не галлюцинация ли у него? Мужчина сел на своей лежанке и уставился на гостя.       — Вы ранены, я тут принёс Вам, — сквозь железные прутья просунулась тонкая рука с каким-то тряпьём.       Сделав усилие, Ром поднялся с места и дохромал до решётки. Как оказалось, это не ребёнок, а хрупкий омега с перепуганными глазами. Ещё на полпути к нему альфа ощутил, как запах сырости и гнили затмевает запах жасминов. Этот омега пах цветами.       — Возьмите, там мазь и бинты.       Ром взял протянутые ему вещи, отмечая, что бинтами были громко названные куски грубо оторванной ткани — скорее всего, простыни. А вот мазь была в маленькой баночке.       — Спасибо, — рассеянно поблагодарил альфа, рассматривая своего гостя.       Перед ним был низкорослый омега с чёрными как смоль волосами, фиалковыми глазами и одетый просто, без излишеств и украшений.       — Что ты тут делаешь? — не сдержал любопытства Ром.       — Ничего, меня тут не было. Понял?       Грозно блеснув глазами, омега мигом упорхнул, будто и правда не было никого. Только жасминовый шлейф ещё долго витал в камере, не давая забыть визит гостя.

***

      Сколько время не считай, а всё равно неизвестно, сколько он тут пробыл. После обработки и перевязки раны стало немного легче, но не лучше. Стены угнетающе давили на пленника, камера с каждым часом казалась всё меньше и неуютней. Если вообще это место можно назвать уютным. Единственным развлечением стало считать монотонные капли воды где-то из соседней камеры.       Очень скоро ко всем неудобствам добавился голод. Стало очевидным, что кормить его никто не собирается. Когда в камере стало совсем темно и тусклый свет больше не падал внутрь через маленькое окошко под потолком, Ромул решил попробовать уснуть. Только это оказалось задачей не из простых: солома воняла, лежанка жёсткая, а звук капель теперь раздражал. Да ещё и нога опять разболелась. Помимо этого одолели мысли: что с Обероном? выигран был бой или нет? какие потери у обеих сторон? Всё это никак не способствовало сну. Как вдруг он услышал шуршание у самого окошка.       Какой-то свёрток был просунут в него и брошен. Послышались быстро удаляющиеся шаги. Ром поднялся с лежанки и взял свёрток. Внутри оказалась сваренная крупная картофелина и кусок хлеба. Вот тут вопросов не было, ведь Ром и так понял, кто именно его угостил. На губах невольно появилась улыбка, мимолётная, тут же спрятанная. В этом месте просто нельзя улыбаться.

***

      — Пиши!       — Что писать? — Ром взял протянутые ему перо с чернильницей и листок.       — Своему Королю пиши. Пусть снимет осаду и отведёт войска, тогда получит тебя целым, а не по частям.       Вот и ответ на терзавшие ночью вопросы. Оберон жив и разгромил вражеское войско, взяв Алинию в осаду.       — Ты правда думаешь, что Король так глуп, чтобы идти на эти торги?       — Вот и посмотрим. Пиши! — герцог нервничал и был раздражён, а тут ещё и пленник не слушает.       — Не буду, — процедил сквозь зубы Ром и швырнул писательские принадлежности под ноги герцога.       От такой выходки герцог ошалел, раздавил ногой чернильницу, делая шаг к Рому и нависая над ним грозной тучей.       — Зря ты это сделал. Ты напишешь позже! Подумав над тем, как стоит себя вести! Кат, отделай его хорошенько, простимулируй к сотрудничеству.       Почему-то все тюремщики отличаются своей нескромной габаритностью, вот и этот кат большим шкафом вошёл в камеру. Сопротивляться такому, а тем более постоять за себя, Ром в своём состоянии не мог. Кат как паршивого кутёнка швырял пленника по камере, избивая. Только когда Ром начал плеваться собственной кровью, его оставили в покое в углу камеры. Там же Ром забылся, потеряв сознание.

***

      Он всегда знал, где отец хранит ключи и в какой последовательности. Жасмин вырос в этой тюрьме и знал даже крыс поимённо. Имена, кстати, он давал сам. Вот такие у него были в детстве развлечения вместо беготни с друзьями. А когда подрос, добрался до дневников покойного папы. Его папа был врачевателем и вёл записи о своих практиках. Жасмин всегда мечтал пойти по стопам папы, вырваться из этой тюрьмы, пойти учиться, но отец всегда был против. Без аргументов, просто против. И это самое обидное.       Сегодня Жасмин забился в дальний угол и не отсвечивал, пока в тюрьме измывались над новым пленником. А когда всё стихло, он подождал ещё немного. В тюрьме стало слишком тихо, и Жасмин даже подумал, что пленника убили. Тогда он подошёл к камере и увидел лежащее на полу тело. «Точно убили», — подумал омега, но тут узник застонал, не приходя в себя.       — Я сейчас! — зачем-то обронил омега и помчался в свою комнатушку.       Там он собрал все настойки и мази, которые у него были, а потом прокрался в помещение, где хранились ключи. Повезло, что отца не было на месте. Открыть камеру пленника Жасмин не боялся, ведь он не в том состоянии, чтобы навредить или сбежать. В камере юноша присел прямо на каменный пол и принялся отпаивать и приводить в себя побитого. На лечение ушла добрая часть запасов омеги, но результат имелся — альфа открыл глаза.       — Ты? Что ты...       — Тише, молчите! Сейчас я перевяжу Вашу рану и уйду.       — Ты так пахнешь, жасмин, — тихо прошептал альфа, опять проваливаясь во тьму.       Омега завозился, принюхался к себе, к одежде, но ничего необычного для себя не обнаружил и вернулся к врачеванию. Когда всё было сделано, он, такой маленький и хрупкий, всерьёз собирался перетащить взрослого альфу на лежанку, да только чуть не надорвался. Не сдаваясь, он пробовал хотя бы волочить раненого, но получалось едва ли.       — Жасмин!       Голос отца прогремел громом. Оставив свою ношу, омега обернулся и увидел разъярённого родителя, что стоял в проёме камеры.       — Быстро иди сюда!       — Но ему нужна помощь!       — Я сказал сейчас же!       За свою доброту Жасмин поплатился нешуточной взбучкой. Отхватил увесистую пощёчину и получил наказ сидеть в комнате, пока не разрешат выходить. Однако этой же ночью он снова подкинул еду несчастному в заточении. И с утра принёс плошку воды.       Ромул, окончательно очухавшийся к этому времени, был безмерно благодарен своему спасителю. Он пил из плошки жадно, даже не забрав её из рук мальчишки.       Эта забота об узнике длилась ещё несколько дней. Омега каждый день приносил мази, импровизированные бинты и еду с питьём. Они почти не говорили, боясь привлечь лишнее внимание, но в конечном итоге их всё равно застали. В этот раз Жасмин не отделался так легко, как в прошлый, и получил розгами жгучие удары. По мнению его отца, это должно было отбить всякий пацифизм омеги.

***

      — На рассвете тебя казнят. Можешь не делать одолжение с письмом.       — И не собирался! — Ром плюнул в сторону герцога.       — Мне тут мышка нашептала, что у тебя завёлся друг в этом мрачном месте.       — Не трогай его, он всего лишь наивный ребёнок!       — Я? — деланно изумился герцог. — И в мыслях не было, с ним разбирается его отец. Лапки пообломает, чтоб не шастал где не надо.       Ромул снова остался наедине с тягостными мыслями. Его волновала судьба омеги даже больше своей. С ним-то уже решено — утром казнят. А вот мальчишке ещё жить и жить! Ром в самом деле думал, что кат сломает омеге ноги или руки, впав в самые мрачные размышления. Добраться бы до этого шкафа да как дать ему промеж глаз, чтоб громко-громко упал и не вставал.       Время в очередной раз растянулось в вечность, доставляя пленнику дополнительные муки. И он не мог скоротать это время, меряя камеру шагами. Больное бедро окончательно его обездвижило к этому часу. Стараниями омеги не началось заражение, но боль больше не уходила, становясь острой, пронизывающей всё тело.       Запахло жасминами, даже начал сниться сон с бесконечным полем кустарников с белыми цветами. Только навалившаяся дрёма ушла так же внезапно, как и наступила. В полумраке за решёткой была знакомая фигурка... И аромат цветов, он был везде и кружил голову.       — Ты в порядке? — тихо обратился Ром.       — Мне очень жаль, — вместо ответа начал омега. — Я больше не могу добыть ключ, он у отца. Я не могу помочь.       Голос юноши дрожал, а потом омега ещё и всхлипнул. Он плакал, и не потому, что ему больно и обидно за своё наказание. Он жалел чужого человека.       — Ничего, я пожил своё. А вот тебе ещё жить и жить. Выбирайся отсюда.       Повисла пауза, омега стал копаться в небольшой сумке через плечо, которую едва можно было усмотреть в этом освещении.       — Я ухожу. Отсюда ухожу. Навсегда. Я договорился уже, меня помогут вывести из города.       — Но там осада!       — Кто сказал, что из города можно уйти только наземно? Не переживайте за меня! Вот, это Вам.       Омега в очередной раз оставил свёрток. Очевидно, с едой.       — Как тебя зовут?       — Вы уже называли моё имя. Не помните? Жасмин.       — Жасмин... Прощай.       Мальчишка ушёл не озираясь, но его всхлипы какое-то время ещё были слышны. Ромул и сам бы не прочь плакать, да чего уж слёзы лить? Это конец, и лучше принять его достойно, чем тонуть в собственных соплях, тем самым теша самолюбие герцога.       А едва появился первый луч солнца, как что-то где-то громыхнуло. Оберону надоело сидеть в осаде, и он начал штурм. Это спасло узника от скорой казни. И как же он был рад увидеть своего Короля, когда его освободили из заточения. Однако остался на душе какой-то осадок тоски.