Победитель. Любой ценой.

Я вспоминаю, как еще до объявления Квартальной бойни Китнисс предложила мне поднять восстание, а в ответ я ее высмеял. Я бы хотел рассмеяться снова, пошутить с Хевенсби на эту тему, но его взгляд настолько серьезен, что на моем лице не дрогнул ни один мускул. - Революция? – переспрашиваю я, чтобы выиграть время, возможно, все это изощрённая капитолийская проверка, чтобы причислить меня к мятежникам и лишить Двенадцатых ментора, - Мистер Хевенсби, если речь идет об алкогольной революции, то только тогда я в деле, - пытаюсь отшутится, Главный распорядитель снисходительно улыбается, будто говоря «Хорошая попытка, но нет». -Хеймитч, давай пропустим ту часть, где ты пытаешься убедить меня в том, что не мечтаешь о свержении власти Капитолия. Я на этой же стороне, - я молчу и пытаюсь понять, какую игру он ведет, - Ладно, я понял, - Плутарх поднимает руки, будто показывая, что он безоружен, - Тебе нужны доказательства, понимаю. Предлагаю начать с самого начала: Дистрикт 13 существует. От неожиданности я в голос усмехаюсь, но Плутарх снова снисходительно смотрит на меня. -Я знал, что тебе нужно будет рассказывать всю историю в деталях, поэтому просто выслушай. И он начинает рассказ. Все семьдесят пять лет, прошедших с Темных Времен, когда Тринадцатый был якобы стерт с лица земли в войне с Капитолием, новое строительство дистрикта велось исключительно под землей. Часть подземных сооружений существовала уже не одну сотню лет — тайные убежища для глав правительства на время войны либо последний приют человечества, если жизнь на поверхности станет невозможна. Но самое главное то, что Тринадцатый был центром по разработке ядерного вооружения для Капитолия. В Темные Времена повстанцы изгнали из своего дистрикта правительственные войска и, нацелив ядерные ракеты на Капитолий, предложили сделку: Капитолий оставляет Тринадцатый дистрикт в покое, а Тринадцатый дистрикт делает вид, будто его больше не существует. Хотя на западе страны Капитолий располагал резервным ядерным арсеналом, применить его без риска ответного удара со стороны Тринадцатого было нельзя. Оставалось принять условия. Капитолий разрушил все, что еще уцелело на поверхности, и перекрыл доступ к дистрикту извне. Возможно, лидеры Капитолия полагали, что, оставшись без поддержки, Тринадцатый постепенно вымрет сам. Несколько раз он и впрямь был на грани гибели, однако благодаря четкому распределению ресурсов, строгой дисциплине и постоянной бдительности ему всегда удавалось выкарабкаться и избежать диверсий Капитолия. Долгие годы Дистрикт Тринадцать готовил грядущую Революцию, искал последователей по всей стране и сейчас он играет одну из ключевых ролей в будущей Революции, а управляет им президент Альма Койн, а сам Хевенсби вот уже несколько лет является членом подпольной группы революционеров. Пока Плутарх говорит, он показывает нарезки из новостей, на которых, если присмотреться, можно заметить, что репортеров накладывают на один и тот же фон, якобы дымящихся руин Дома правосудия в Тринадцатом. А вот свежие фото Тринадцатого с воздуха, руины, правда, не дымятся, как показывают из Капитолия по телевизору, но на поверхности почти невозможно разглядеть никаких признаков жизни. Хевенсби напоминает, что все живут под землей. - Мы хотим использовать эти Голодные игры для начала конца власти Сноу, - заканчивает Хевенсби и замолкает на какое-то время, чтобы я мог переварить услышанное. Мне кажется, что сейчас я должен начать радоваться, пожимать руку Плутарху и просить записать меня в первый ряд революционеров, но почему-то этого не происходит. Мне сложно поверить во все это и я как будто даже не хочу. Но как же я хочу выпить. Использовать Игры для начала конца. Хорошо, пусть все, что говорит Плутарх Хевенсби – правда, тогда он поделился со мной величайшей тайной и он не делал бы это просто так. Жизнь научила меня тому, что у каждого есть свои интересы. Я задаю себе снова вопрос: зачем ему я? У меня нет связей в Капитолии, нет влияния и власти, меня не будет на Арене, я не трибут… Не трибут. - Мистер Хевенсби, - неожиданно решительно говорю я, - Допустим, вся эта история правда. Вы хотите, чтобы Китнисс Эвердин стала символом Революции? - Да, - коротко отвечает Плутарх, - она значит очень много для Революции, - он делает паузу, - И не только для Революции, правда? -Еще раз допустим, что я вам поверил? – пропускаю я вопрос Хевенсби, - Зачем вам я? -У нас есть план и нам нужна помощь в его реализации, когда Китнисс будет на Арене. -И каков план? -Не могу рассказать, - разводит руками Плутарх. - Не можете рассказать, - повторяю я, - Так не пойдет, - поднимаюсь с дивана, - Вы рассказываете мне про Тринадцатый, про Революцию, показывается все эти картинки, - бросаю взгляд на планшет Хевенсби, - Хотите, чтобы я вам помог еще больше рискуя жизнью Китнисс, но даже не можете рассказать мне план за сутки до Арены? Может, это все вообще ложь и очередная Капитолийская игра? – на последних словах я непроизвольно повышаю голос. -Хеймитч, - примирительно говорит Главный распорядитель, - Я не могу доказать тебе, что это все правда, - пауза, - Пока, - снова пауза, - Я могу только просить тебя поверить. Революция – это наш шанс, если не сейчас, когда дистриткы готовы как никогда, то, возможно, другого шанса у нас не будет еще долгие годы. Китнисс разожгла пламя, нельзя дать ему погаснуть. Я смотрю в его глаза и изо всех сил хочу ему поверить, пусть не для меня, но для Китнисс и Пита, для дистриктов, Революция – это шанс начать с начала, без Голодных игр, без мерзкого Сноу и тирании. Как же я хочу выпить. -Вы сказали, что есть подпольная группа революционеров, - я опускаюсь на диван, - Кто они? И прежде, чем вы скажете, что не можете рассказать, я добавлю, что это не просьба, это условие. Я должен знать, от кого будут зависеть жизни моих ребят. Я вижу, как Хевенсби колеблется, прежде чем берет планшет и что-то набирает на нем. Прежде, чем передать мне планшет, я вижу сомнение, но все же он отдает мне его. - Они будут на Арене и знают план, - говорит Плутарх, - каждый из них готов рискнуть всем, ради Революции. Они будут защищать Китнисс. Я читаю и не верю своим глазам: Бити и Вайрес из Третьего, морфлинглисты из Шестого, старушка Мэгз из Четвертого, оба трибута из Восьмого, Рубка и Сидер! И, черт возьми, последними в списке идут Финник и Джоанна. Я перечитываю список несколько раз. Кому из них я могу доверять? Я верю Рубаке, но поговорить с ним сейчас просто невозможно. Довериться ли Плутарху Хевенсби? «Каждый из них готов рискнуть всем, ради Революции», - мысленно повторяю я его слова. Если Сноу узнает, то быстрая смерть будет подарком для каждого из них. - А что насчет Пита? – неожиданно спрашиваю я, Плутарх хмурится, как будто не ожидал этого вопроса. -Наша главная задача – Китнисс, - отвечает он, - Она – символ. - Пит должен быть под защитой, наравне с Эвердин, - настаиваю я. -Пит – отличный парень. Безусловно если представиться возможность, мы постараемся вытащить и его, но наша конечная цель – Сойка, - и прежде, чем я хочу возразить, он добавляет, - Хеймитч, это не переговоры. Плутарх прав, у них нет причин спасать Пита, для них он никто, мальчишка, которому в жизни очень не повезло. Но я не могу отказаться от него еще до начала Игр, как уже сделал это однажды. Я перед ним в долгу, который могу отдать, только спася ему жизнь. Но это не станет аргументом для Плутарху Хевенсби. -Если Пит погибнет, то вы ее потеряете, - говорю я, - Вы позвали меня, чтобы я давал вам советы, как «справиться» с Китнисс Эвердин? Так вот мой первый совет: помочь Питу выжить, потому что для Китнисс – это задача номер один. Если он погибнет, то вашей Сойки больше не будет. А если она узнает, что вы даже не пытались его спасти, то боюсь, что она даже не станет разговаривать с вами. Теперь в молчание погружается Плутарх, он медленно подходит к окну и какое-то время смотрит наружу. А ведь на самом деле я сказал ему чистую правду. -Хорошо, мы постараемся вытащить Пита ради Китнисс, но, у Эвердин первый приоритет. Согласен? -Согласен, - выдавливаю я, чувствуя, что снова предаю Пита, - Что-то еще, мистер Хевенсби? -Просто Плутарх, - он протягивает мне руку, - Я свяжусь с тобой, когда придет время, - мы пожимаем друг другу руки. Он проводит меня к выходу. -Китнисс и Пит не должны ничего знать, - добавляю я, прежде чем открыть дверь, - Чем меньше они знают, чем в бОльшей они безопасности. Если на Играх вообще можно говорить о безопасности, - фыркаю я. -Несомненно. Я возвращаюсь в Центр подготовки, в номере меня ждет костюм для интервью. Машинально собираюсь, думая лишь о том, что сказал Плутарх. Насколько хорош их план? Что будет, если он провалится? Кто еще в подпольной группе революционеров? Больше не могу, надо выпить. Наобум беру бутылку из бара и делаю несколько жадных глотков. Внутри приятно обжигает, но это чувство отвлекает меня от размышлений лишь на несколько секунд. Эффи ждет меня у входа в зрительный зал, упрекает меня в позднем появлении, но я оставляю это без внимания. Мы занимаем свои места, Цинна и команда стилистов уже сидят в первом ряду. На сцене появляется несменный Цезарь Фликермен и начинаются интервью. Возможно, я впервые за многие годы слушаю каждого очень внимательно, надеясь уловить настроение победителей. Трибуты Дистриктов 2, традиционно поддерживающие Капитолий, просто вернулись на шоу, но другие, к моему удивлению, выражают свое недовольство и злость. Например, Бити в своей немного дерганой, нервной манере осведомляется, законна ли эта Квартальная бойня и проводилась ли какая-нибудь юридическая экспертиза по данному поводу. Финник читает стихотворение, посвященное своей «единственной настоящей любви в Капитолии», и в зале человек сто падает в обморок, приняв его слова на собственный счет. Когда наступает черед Джоанны Мэйсон, она интересуется, нельзя ли что-нибудь сделать. Разумеется, создатели Квартальной бойни не предполагали, что между капитолийской публикой и победителями возникнет столь прочная связь, разорвать которую было бы бесчеловечно. Сидер вслух рассуждает о том, как в ее родном Одиннадцатом дистрикте президента считают всемогущим. А всемогущему наверняка под силу переменить условия Бойни? Следующий игрок – Рубака – подхватывает: ну конечно, президент бы так и сделал, если бы понимал, как это важно для всех. К моменту появления Китнисс зал на пределе: кто-то рыдает, кто-то лежит на полу без чувств, другие во весь голос требуют изменить правила и когда подопечная выходит на сцену, Эффи, как и весь зал, громко охает, а затем в зале чуть ли не вспыхивает мятеж. На Китнисс одно из венчальных платьев. Белое, с глубоким вырезом, приталенный силуэт и рукава, ниспадающие до пола. И жемчуг. Он повсюду. Нашит на платье, на веревочках, обхвативших горло, на диадеме. Уверен, это была идея Сноу, очередной удар. Но в этот раз даже капитолийцы не согласны, ведь это значит, знаменитому любовному роману конец, не будет никаких «жили долго и счастливо», никакой свадьбы. Даже Цезарю не хватает мастерства, чтобы утихомирить публику, а между тем три минуты Китнисс подходят к концу. Добившись наконец тишины, Фликермен поворачивается к ней. – Что же, Китнисс, сегодня выдался очень волнительный вечер для всех. Может, ты хочешь сказать нам несколько слов? – Только одно, - начинает Китнисс дрожащим голосом, - мне жаль, что ты так и не попадешь на мою свадьбу... Хорошо, хоть успею покрасоваться в белом платье. Правда ведь... правда, оно красивое? Китнисс поднимает руки над головой и начинает медленно кружится и тут ее обволакивает серый дым, который пожирает ее белый наряд. Дымовая завеса густеет, в воздухе кружатся обгорелые лоскутки, жемчуг раскатывается по сцене, но подопечная продолжает крутиться, а затем медленно замирает на месте, а затем, поднимает руки над головой. Теперь на ней точная копия сгоревшего свадебного наряда, только угольно-черная и сшитая из перьев. На длинных, струящихся рукавах остались белые клочья. Или вернее сказать, на крыльях. Цинна превратил Китнисс Эвердин в сойку-пересмешницу на глазах у всей страны.