Победитель. Любой ценой.

Вечер, который устроили ради нас в банкетном зале, в личном особняке президента, совершенно бесподобен. Потолок на высоте сорок футов преобразился в звездное небо, Примерно посередине между полом и потолком, стоя будто бы на мягких белых облаках, парят музыканты. Вместо традиционных столиков – бесчисленные диваны и кресла. Отдыхай, веселись, делай все, что душа пожелает. Участок в центре комнаты выложен плиткой. Здесь танцуют, здесь выступают артисты, здесь можно просто смешаться с пестрой толпой гостей. Отделившись от всех, я неспешно брожу по залу, пробуя великолепную еду и не упуская возможность пропустить лишний бокал чего-нибудь горячительного. Возможно, жить мне осталось не так уж и долго, как и моим бывшим трибутам. Переходя от стола к столу, я замечаю то в одном, то в другом месте сойку-пересмешницу. Она выбита на сияющих пряжках, вышита шелком на лацканах пиджаков, кое-кто даже сделал татуировку. Всем по душе талисман победителя. Голодные игры произвели настоящий фурор в этом мире, где горсть ядовитых ягод – всего лишь жест неразумной девчонки, отчаявшейся спасти возлюбленного. Если бы так же думали и жители дистриктов. - Все пьянствуешь, Эбернети? – раздается у меня за спиной знакомый голос, когда я тянусь за очередным бокалом. - Мистер Хевенсби, - обернувшись, говорю я, - Или лучше называть вас теперь главный распорядитель Голодных игр? - Я не спешу лишний раз хвастаться новой должностью, - посмеивается Плутарх, - Об этом и так уже знает вся страна. - Действительно, - хмыкаю я, - За вашу новую должность! – одним глотком я осушаю бокал. - Надеюсь, я не повторю судьбу своего предшественника, - роняет Хевенсби, и украдкой оглядывается по сторонам, не притаился ли где-нибудь журналист, - Скажите, Хеймитч, как обстоят дела у вас в Двенадцатом? – я вопросительно поднимаю брови, - Я слышал, что во многих дистриктах сейчас неспокойно. - Знаете, люди боятся открыто выражать свое мнение, когда у них на глазах убивают невинного старика, - на лице Главного распорядителя отражается понимание, по всей видимости, он знает об инциденте в Одиннадцатом. - Людям стоит быть осторожнее, - отвечает Плутарх, - Иногда лучше действовать изподполья, а потом нанести решительный удар, - несколько секунд он продолжает смотреть на меня, а затем, засмеявшись, будто сказал что-то смешное, протягивает один бокал мне, а второй берет себе, - Как бы все не кричали о своей индивидуальности, в этом году сойка-пересмешница чрезвычайно популярна, - ни с того ни с сего меняет тему Хевенсби, - В дистриктах, наверное, сойка тоже что-то значит, не так ли, Хеймитч? – мне кажется или наш разговор приобретает несколько странный оборот? – Впрочем, людям всегда нужно во что-то верить, - распорядитель дружески похлопывает меня по плечу, - О, Меневра, - заметив в толпе женщину, с крыльями за спиной, Плутарх направляется к ней, - До скорого, Эбернети. Я остаюсь один сбитый с толку. Это как минимум странно, что Плутарх Хевенсби обсуждает со мной вопросы мятежей в дистриктах. Конечно, я несколько пьян, но уловить его намеки я все еще в состоянии. Зачем он вообще все это мне сказал? Людно, если бы он спросил про менторство, про свадьбу Китнисс и Пита, да черт подери, есть еще множество тем для разговора, почему он решил поговорить о сойке, мятежах в дистриктах и надежде?! Некоторое время я все еще стою в раздумьях, однако зачем пытаться найти скрыты й подтекст в словах Хевенсби, если самое главное «нет» уже прозвучало из уст президента. Может, пора наконец-таки смириться и плыть по течению? В моем случае, это напиться до беспамятства прямо сейчас. Я необычайно популярен, благодаря победе моих трибутов. Меня тянут от одного стола к другому: каждый хочет пропустить со мной по стаканчику. Изрядно выпившие гости хохочут даже с самых глупых шуточек, а когда кто-то вспоминает мой нырок со сцены, публика смеется до слез. Я виртуозно исполняю роль придворного шута, позволяю вовсю потешаться над собой. Это не имеет никакого значения. Ничего больше не имеет значения. За следующим столом я натыкаюсь на Финника Одэйра, в обществе нескольких женщин в разноцветных париках. Завидев меня, одна из них жестом приглашает меня присоединиться к ним. -Чудесный вечер, мистер Эбернетти! – расцеловав меня в обе щеки, говорит женщина в кроваво-красном парике, - И все это в честь наших любимцев, мы так рады, что они сейчас здесь и могут разделить с нами безграничную радость победы! Я хмыкаю в ответ и осушаю бокал. О да, кто как ни капитолийцы должны радоваться победе моих ребят, они ведь так переживали, сидя у экрана телевизора и ставя на них деньги: а вдруг Двенадцатые проиграют? - Скажите, Хеймитч, вы будете ментором на следующих играх? – на это раз осведомляется дама в салатовом парике, который торчит во все стороны. - Время покажет, - отмахиваюсь я. -Мы будем скучать по вас, - роняет она, - Вы так давно на Голодных играх! - Ну, у ментора Двенадцатого теперь есть достойные приемники, - подмигивает мне Финник, - Думаю, из Китнисс и Пита получатся отменные менторы! А наш незабываемый Хеймитч отправится на заслуженную пенсию, - все дружно хохочут. - А ты, Финник, не желаешь взять отпуск? – спрашиваю я. - Я люблю Капитолий, - отвечает Одэйр. - А Капитолий любит тебя, - хором отвечают капитолийки и снова разражаются хохотом, ментор Четвертого со снисхождением смотрит на них, а мне вспоминается, как я встретил этого парня в баре, куда он пришел помянуть смерть своей подопечной вместе с Джоанной Мейсон. Тогда было не похоже, что он любит Капитолий. - Пожалуй, нам пора прочиститься, - икнув, говорит женщина с красным волосами и берет три рюмки, в которых плещется прозрачная жидкость, - Финник, мы скоро, - хихикнув, все трое направляются в сторону уборной. - Третий раз за вечер, - бросает Финник. - Капитолийцы пьют рвотное, а люди в дистриктах умирают от голода! Слава Капитолию! – с сарказмом подмечаю я и залпом выпиваю очередной бокал. С отвращением смотрю на этот мир, где люди блюют ради удовольствия вновь и вновь набить свои животы. Иначе и праздник не в радость. Отправить бы их всех на недельку в шахты в Дистрикт 12, а потом наблюдать, как они будут грызть друг другу глотки ради куска хлеба на ужин. -И кто из них дама сердца несравненно Финника Одэйра? - хохотнув, спрашиваю я, - У блондинки нос как у свиньи, - теперь я гогочу во весь голос. - Очень смешно, Хеймитч, - отвечает Четвертый, - Меня на всех хватает. -«Финник, мы скоро», - передразниваю я одну из капитолиек, - Беги, парень, пока эти престарелые горгульи не вернулись! - Удачи в пьянствовании, - дружески хлопнув меня по плечу, Одэйр удаляется. Честно говоря, Финника мне жаль: быть развлечением для капитолийцев – не лучшая роль в этой жизни. Бреду по залу, неспешно потягиваю некий приторно сладкий коктейль. Играет медленная музыка, множество пар кружит в центре зала. Навстречу мне идет официант, у которого я стягиваю бутылку виски. На меня наваливает тоска и, забившись в углу зала, я в одиночестве осушаю всю бутылку. Реальность потихоньку смешивается со сном. Я требую у безгласого еще выпить, он послушно приносит. В глазах двоится, и бутылка предательски не хочет открываться. - Мистер, может, вам стоит сначала прочиститься? – терпеть не могу этот жеванный капитолийский акцент. - Пошел вон, - бормочу я, однако капитолиец не слышит меня. - Это просто чудесно средство! Вам полегчает сию минуту! – тараторит мужчина. - Пошел вон, - повторяю я, бутылка выпадает из рук и со звоном разбивается об пол, от чего капитолиец снова не слышит меня. -Сейчас попрошу убрать, - сама любезность. Кажется, меня сейчас стошнит на него. В буквальном смысле. Отпихнув в сторону непрошенного собеседника, я делаю шаг в сторону уборной, однако уже поздно. В полуобморочном состоянии я блюю на шикарный капитолийский пол. Вовремя схватившись за угол стола, чудом остаюсь стоять на ногах. Внезапно кто-то подхватывает меня под руки и тащит в неизвестном направлении. Навязчивый капитолиец куда-то исчез. Верчу по сторонам головой, но перед глазами все сливается в одну линию. Как из туннеля доносится знакомый визгливый голос: -А, вот вы где! Меня запихивают в машину. Рядом сидит Эвердин, уткнувшись в ее плечо, бормочу себе под нос, что ненавижу Капитолий, никто не обращает на меня внимания. В следующий раз я открываю глаза, когда мое тело пытаются запихнуть в вагон. Меня передают из рук в руки и отводят в купе, где я тут же падаю на кровать. Поезд едва ощутимо трогается. Мы едем домой. Кто знает, может, это был последний визит в Капитолий для всех нас.