Мушонок

Оглушенный светом и поднятым вокруг шумом-гамом, перепуганный мушонок шустро закатил глазки под веки, обвис тельцем в лапах альф и, за неимением другого пути к спасению, инстинктивно прикинулся мертвым. Он почти перестал дышать. Но даже этого «почти» хватило с лихвой, чтобы аромат хвои крепко и оглушающе шибанул по его покамест невинным, но уже разогретым течными, не спящими, подлыми гормонами юным омежьим мозгам. И не только по мозгам, однако — внутри у мушоночка, особенно внизу, в его маленькой попочке, все сладостно-жадно затрепетало и запульсировало. Ощущения показались омежке столь удивительными и приятными, что он резко передумал изображать мертвого и, тихонько застонав от ранее неведомого удовольствия, широко распахнул глазенки обратно. И сразу же, разумеется, почти прямо перед мордашечкой, в упор, увидел бывшие альфячьи бубенчики, а теперь — сучки. Толстые, длинные, с завораживающе багровыми округлыми навершиями. Три. Факт, что сучки принадлежали мухам, мушонка совершенно не смутил — ведь он и сам, как вы, читатели, вероятно, запамятовали, был мухой. Просто очень молоденькой мухой. «Какие странные штуки, — про себя вяло озадачился одурманеный хвоей омежка. — И зачем они все-таки нужны?» Внутренний, с легкой ехидцей и малость, словно подвыпивший, запинающийся голос подсказал: «Вот сейчас, похоже, и узнаешь, малыш». Альфы, между тем, не теряли времени даром — да, вновь время, тяпни его за ляжку зубами бешеная собака — не обращая внимания на общее состояние пойманной жертвы и не интересуясь, в сознании ли она — он/оно - нужное подчеркнуть жирной чертой по выбору — уже тащили малыша на ближайшее ровное место — раскладывать. Донесли, грубо шмякнули на выбранный пятачок земли, чистый от травы, и, хрипло-низко пережуживаясь между собой о чьем-то своем, загадочно-альфячьем, и довольно, в предвкушении развлечения, потирая лапы — мощные, мускулистые, покрытые жесткими длинными щетинками, грозные, настоящие альфячьи, не то, что у нашего малыша-омежечки лапочки, нежные и хрупонькие, а вместо щетинок — пушок ворсинок, придвинулись все сразу. Мушонок пискнул при падении от боли, очнулся совсем и забарахтался, но его силенки оказались — увы и ах — не равны силам аж трех альфачей. Те навалились, вцепились скопом, в эти самые нежные мушоночьи омежьи лапки — ужас просто — пялясь фасеточными выпуклыми глазами на выкате, и влажно облизываясь, тот мух, который был самый крупный и жужжал всех ниже, в верхние, наиболее мелкий в нижние, а средний — правильно, в средние, вы догадливы, милые читатели — и, дергая крыльями, страшная троица буквально распяла нашего малыша по горизонтали. Беняжка мушоночек закричал, громко, пронзительно и жалобно, ожидая, что вот прямо сейчас его сожрут живьем, без соли, перца и прочих приправ, или еще чего похуже, и, без надежды на чью-либо помощь, вновь закатился обморочиться, но мухи-альфы — чудеса — не стали его ни кусать, ни жалить. И бить тоже не стали! Отнюдь. Альфы начали его ласкать и гладить лапами, везде, в разных местах, куда могли дотянуться, очень нежно, они приблизили свои устрашающие, пахнущие хвоей морды с шевелящимися хоботками вплотную к тельцу мушоночка, и заводили ими, скользя и щекочась, а тот альфа, который самый мелкий, застарался больше всех, и его хоботок — о-о-о, полнейшее бесстыдство, спасите — развернулся совсем, решительно устремился прямо к попочке малыша и коснулся самого-самого интимного — пульсирующей и почему-то мокрой дырочки!!! Мушонок хотел было пикнуть в приступе стеснительности, возразить, но так и не проронил ни звука. Точнее, очень даже проронил — застонал, от передернувшего до самых кончиков лапок удовольствия. И его опять потопило хвойным густым ароматом, выше головенки. В принципе, малыш краешком не замутившегося желанием от дарящих яркое наслаждение прикосновений сознания сообразил, что происходит нечто не то, но сопротивляться не смог. Его тельце само откликнулось и послушно потянулось вслед за хоботком самого мелкого из альф, из сведенного сладостным спазмом горлышка вырвалось «еще!», а низ брюшка без участия воли затрепетал ласкаемой, уже мокрой-мокрой, пока что тугой, щедро сочащейся любовными соками дырочкой и приподнялось, прося, нет, моля о продолжении. Ибо течка омеги есть течка омеги, и не мне менять в мире омеговераса установленный порядок вещей. Вот так-то, дорогие читатели…