Мушонок

Перед вылетом из норки Хвой усадил мушат в кружок, оглядел всех, по очереди, пристально и внимательно, мысленно порадовался на обращенные к нему внимательные, юные, славные мордашечки, отметив в памяти галочкой одну, показавшуюся наиболее сосредоточенной и смышленой и принадлежащую более крупному из двух бет, и еще другую, альфячью, поднял, призывая к полной тишине, правую верхнюю лапу и завещал: — Слушайте тату, малыши! Что я вам хочу сейчас напомнить! Это чрезвычайно важно! И вы, читатели, послушайте — тата Мух просто так воздух сотрясать не станет! — Мир вне нашего убежища огромен и полон врагов, разных врагов. И все эти враги могут легко погубить нас, мух. Кто-то сожрет, кто-то прихлопнет. Поэтому помните то, чему я и папа вас учили раньше — держитесь пока вместе и не разлетайтесь, следите за тем, что мы с папой делаем, и старайтесь никуда без нашего разрешения не влезать и любопытные хоботки в ничто незнакомое не совать, сначала спросите! Не забывайте часто-часто оглядываться по сторонам, и если заметите — кто-нибудь приближается, особенно если он крупнее, чем мы, мухи, кричите громко, а потом, на всякий случай, лучше сразу прячтесь, позже разберетесь. Наш девиз — лучше перебдеть, чем недобдеть! Зато живы останетесь! — От норки сильно не отдаляемся! А то потеряетесь! — добавил Медок в тон супругу. Мушата, вразнобой, согласно закивали головами и затрепетали крылышками. Их маленькие глупенькие сердечки рвались к свету, на свободу. И Медок, и Хвой понимали — часть молоди погибнет, и очень скоро, но изменить установленный природой порядок вещей были бессильны. Потому не стали больше удерживать детей, нагнетая нетерпение, Хвой дал отмашку, вздохнул в последний раз, расправил крылья, короткий седитый низкий взжужж, и вот он уже летит… Не нуждающийся в другом сигнале Медок сорвался следом, за ними обоими нестройной возбужденно гудящей толпучкой потянулись мушата. Юнцы еще толком не умели поворачивать и тормозить и совсем не ориентировались. Выведя их на воздух, Хвой громко, повелительно прожужжал: «земля», и ослепленные солнечными лучами мушата на редкость послушно выполнили команду, присев на ближайшие к ним горизонтальные и вертикальные поверхности. Когда они проморгались от выступивших слез и вернули зрение, Мух начал свой первый урок в миру — полетный. Альфачу предстояло научить детей крутить виражи и срываться с места без разгона. Не сумевших усвоить правильный полет ожидала смерть, без вариантов. Ведь иначе от атаки хищника не спасешься — только маневренностью и скоростью, увы, сильна обычная муха, милый читатель, нету у нее ни острого ядовитого жала, как, например, у пчелы или шмеля, ни кусачих муравьиных челюстей. Беззащитны бедные маленькие мухи перед нападающим врагом… Они тренировались долго, пока мушат крылья держали. А когда держать перестали, довольные успехами потомства Хвой и Медок показали детям ближайшие цветы со съедобным нектаром. БОльшая часть молоди послушалась родителей, и лишь один альфенок, на вид самый глупый и в бытность свою личинкой тоже не проявлявший ума, устремился к притаившейся в тени у ствола дерева, призывно поблескивающей с ресничек распахнутых круглых листочков капельками прозрачного ловчего сока росянке. Увы, ни Медок, ни Хвой не успели остановить его, миг, и дурачок влип и завяз сразу грудкой и парой передних лапок. Осознав, что пленен и не может вырваться, бедняжка отчаянно взжужжал, умоляя о спасении, и заметался, приклеиваясь еще сильнее. Остальные мушата, уже начавшие пить сладкий питательный нектар, прекратили свое занятие. Они были готовы броситься на помощь братишке и вытащить его, но растерялись и ждали сигнала от таты и папы. И получили — сами родители помчались на выручку к попавшему в беду ребенку. Но едва Хвой, его супруг и сыновья подлетели к растению-хищнику, как с неба на них метнулось, в вихре бьющих крыльев, огромное щелкающее клювом тело, и перепуганные чуть ли не до обморока мухи прыснули врассыпную, кто куда. Стриж — а напавшая птица была именно стрижом, ловко склюнул прилипшего, срывающего криком безнадежного ужаса горлышко юного альфенка с листа росянки и стремительно умчался в синюю бескрайнюю вышину, будто его и не было. Семья мух понесла свою первую, горькую потерю. Обратно в убежище возвращались в унылом молчании. Все без исключения плакали.