Шторм

Если раньше у Ханбина дела шли не то чтобы отлично, то сейчас всё было намного хуже. Или лучше. Это с какой стороны посмотреть. Для группы давно наступил мир и покой. Некоторые особо активные мемберы уже обсуждали идеи, которые можно будет воплотить в будущем камбеке. Если им, конечно же, позволят. Судя по громким крикам и ненормальному смеху — шансов, что их одобрят — было мало. Однако такое вдохновлённое стремление группы совершенствоваться и развиваться несомненно радовало. Жаль, что с другой стороны тяжелым камнем тянуло на дно эта недосказанность. На дно собственной ущербности, как злился про себя сам лидер. А недосказанность и фальшь между вроде бы самыми близкими друзьями смешила своим оксюмороном. Но сейчас Ханбин с уверенностью бы заявил: он и Чживон — диаметрально противоположные. Но кружащие, видимо, по одной сколотой окружности. И тут было два пути — всё также бежать дальше, спасаясь от того, что могло порушить всё и разорвать привычный круговорот вещей. Или же остановиться на месте, чтобы расстояние между ними скоротечно растворилось. А там уже ничего не исправишь. Там будет новое начало на остове прошлого. В пролитой всюду тишине, казалось, можно было утонуть. Голова раскалывалась, правый глаз жгло нещадно, а на часах был четвёртый час ночи. В висках набатом отзывалась боль. Но Ханбин упорно просматривал написанный от руки текст. Хотя буквы упрямо не желали складываться в слова. А смысл написанного не достигал сознания. Ханбин в который раз комкает лист в руках, потом вновь разглаживает складки подрагивающими пальцами. Как на бумаге насильно остаются следы сгибов — так и на подкорке остались слова. Уже давно. Этот текст передал ему Чживон, как-то странно размахивая тогда чёртовым листом, будто сомневаясь отдавать или нет. «Это точно будет хит, — сказал тогда лидер, пробежав взглядом по тексту. — Второй куплет за мной, идёт? Я доработаю». В итоге Ханбин решает выпить кофе. Или захлебнуться в нём, тут как пойдёт. Творческий кризис всегда творит с людьми страшные вещи. Особенно, если творческий кризис тесно сочетается с кризисом в личной жизни. «И когда я ворвусь к тебе в душу, триумфально сказав, что моя любовь стала ненавистью, ты — падёшь», — отпечатано глубоко в памяти. А что, если ему развернуться и пойти навстречу? Это третий путь, о котором лучше и вовсе не думать. Боязно. Пробираясь до кухни, он разбрызгивает лужи тишины под ногами. Причудливые ассоциации вызывают лишь усталую улыбку. Ему станет получше, если он поспит. — Ты похож на ходячий труп, — раздатся весьма лестное замечание, как только Ханбин всё-таки добирается до кухни. Спасибо, что вообще живой. — А ты как всегда наблюдательный. — Ну, а ты как хотел, — Чжинхван фыркает в свою кружку кофе. — Хватит себя так загонять, иди поспи нормально. — Если бы мог, — вздыхает лидер, заливая растворимый кофе кипятком из кулера. — Но раз не спится, то могу уж поработать. — Хорошо идёт, правда? — Ночью ты вообще язва, — хихикает Ханбин, присаживаясь рядом и тут же опираясь на друга. Человеческое тепло как всегда успокаивает его, даря чувство защиты и взаимной симпатии. В последнее время он постоянно нуждается в тесном контакте со всеми близкими, кто его окружает. — Вам тоже пора бы прекратить играть всю ночь. — А тебе пора прекратить быть идиотом, но ты же продолжаешь, – Чжинхван обхватает осунувшееся лицо друга ладонями и притягивает к себе. А тот лишь смотрит в иссиня-чёрные глаза напротив и переводит взгляд на чайную ложку в своей руке. — И просто не замечаешь, что с тобой происходит. — Он несёт какой-то бред. Как будто я сам к нему тянусь, — выдает лидер не с того ни с сего. Но они оба понимают, о ком сейчас речь. — А ты, видимо, действительно этого не замечаешь, — задумчиво гладит чужую щеку Чжинхван, позднее доставая из кармана домашних штанов смартфон. — Он поэтому иногда и стесняется тебя, погляди. На сцене ты совсем другой. Любой бы запутался. — Не надо, — подавленно отзывается Ханбин, виском ложась на холодную поверхность стола. — Это нормально, что люди тянутся к тому, что им нравится. Я вот кофе люблю, как видишь. Вот встал и сделал себе, смотри какой молодец. Мне кажется, что желать себе плохого можно лишь из-за недостатка хорошего. Хватит мучить и себя, и его. И, главное, меня. Просто дай ему сделать то, что не можешь ты. Не думаю, что станет хуже. — Всё-то у вас просто, — бубнит лидер, царапая ногтем какую-то грязь на столе. — Он меня не поймёт и вообще убьёт, — он указывает на свой правый чёрный глаз. — Думаю, просто изобьёт, — обрадовал его Чжинхван. — Не носил бы ты эту дрянь хотя бы сейчас, всё равно его дома нет, а остальные спят. При искусственном освещении его чёрные глаза начинали отливать резкой синевой. Как будто в ночном небе вспыхивали сапфировые молнии — эти глаза, должно быть, были опасны. И если всё будет так дальше продолжаться, то и ему придётся носить чёрные застилающие линзы. Группа лжецов. Как и любил всё время всем доказывать Ханбин — родственная душа ещё не залог счастья. Так же, как и чужой человек в твоей жизни, глаза которого не сменили свой цвет при встрече — не залог мимолетного увлечения. В такую любовь и верил Ким с самого детства. Любовь, которая способна изменить правила игры самой природы. Любовь, способная насильно и жестоко перековать судьбы двух людей. Не чувства, возникающие после осознания связи, а связь, сплетающаяся из чувств. Как и должно быть в этом мире. Человек может стать родным лишь после пройденных вместе препятствий и доказанной верности. Только тогда окунаясь в безрассудство красок и дыша свободной грудью. В их сумасшедшем мире были и такие истории о любви. Истории, наполненные непониманием, недоверием и удушающей самоотверженностью. Любовь, взращенная на искреннем взаимном притяжении и мятежном протесте. Это действительно считалось редкостью, когда глаза постепенно начинали менять свой цвет после длительных отношений не с соулмейтом. — Они будут синими, если у вас всё получится? — Ханбин в первый раз очень удивился, когда Чжинхван рассказал ему, что не собирается искать своего соулмейта. А потом он заметил, что в его группе давно была пара далеко не с дружескими отношениями. И всё стало чуточку яснее и ярче. — Чжунэ просто с ума сходит по морю, — закатывает глаза к потолку Чжинхван. – А я вот люблю темноту и кофе, как иронично. — Это значит, что его глаза так и останутся чёрными? — Скорее всего, зато эти неудобные линзы носить не придётся, — задумчиво продолжает он, помешивая ложкой сахар в кружке, который давно растворился. Он уделяет излишнее внимание всему интерьеру, скупясь, однако, даже на беглый взгляд в сторону собеседника. — И если он не встретит соулмейта. — Вы говорили об этом? — Конечно. К чёрту соулмейтов, то что сейчас — самое важное. — Думаю, что когда-нибудь наша компания решит всё раскрыть, обыграв вашу историю очень романтично и слезливо. Ханбин остро чувствует тревогу друга. Это действительно страшно — связывать себя серьёзными отношениями вопреки всему. Жить в постоянном страхе, что когда-нибудь твой любимый человек уйдёт — трудно. Такие пары чаще всего распадались. — Так и будет, надеюсь. Потому что кое-кто из нас очень импульсивен и ревнив. — Случаем не ты? — Случаем я, — просто отвечает Чжинхван. — А Бобби у нас, значит, любит что-то зелёное, — колко бросает он, мимолетно подмечая упрямо поджатые губы друга. Они знают к чему это сказано. Ханбин уже открывает рот, чтобы ответить что-то, несомненно, саркастично едкое и вместе с тем равнодушное, но спотыкается об довольно-таки громкий стук во входную дверь. — Идём, а то сейчас всю малышню разбудят. — А я тут пьяненький, — неразборчиво бубнит Чживон, как только открывается дверь. Он приветливо машет ладошкой, свешивая свои конечности на плечи своего сопровождающего. — Пис, БиАй, — скупо здоровается Сон Мино, поправляя висячую на нем тушу поудобнее. Туша отзывается смущенным смехом ему в шею, и выуживает чужие пальцы, которые забрались под её футболку. — А мы тут домой пришли. — Здорово. Сзади отчётливо слышится приглушенный смех Чжинхвана, и Ханбин оставляет себе внутреннюю заметку избить этого обнаглевшего индюка чуть позднее. Вообще, в нём моментально просыпается желание избить абсолютно всех рядом находящихся людей. Вот что бессонница может сотворить с человеком. Страшная вещь эта бессонница. Страшная. Но не такая страшная, как его выражение лица, судя по скептично выгнутой брови ночного гостя. В итоге он решает обратиться к силе своего непомерного терпения и успокоиться. — Похоже, Бобби не в состоянии даже удержаться в вертикальном положении, — невинно произносит лидер, демонстрируя поистине добродушную улыбку. — Это чистая ложь, — чистосердечно врут ему в ответ. Ну вот, действительно группа патологических лжецов. — Тащи его в мою комнату, а то этот мудак всех перебудит, — теперь он обращается уже к Мино, раскрывая полностью дверь. Как же хорошо, что у него отдельная маленькая спальня, и по совместительству рабочий кабинет. — А ты что тут сиротливо стоишь, Чжинхван? — А я наблюдаю, — отзывается тот, опираясь плечом об стену где-то в тени коридора. Заметка: очень сильно избить. — Привет, Мино. А ты чего такой трезвый по сравнению с ним? — Да так получилось. У меня-то нет никаких проблем с... Вдохновением, — он долго ищет подходящее слово, стараясь ни с кем не пересекаться взглядом. В итоге все опять понимают, о каком вдохновении речь, тактично не продолжая тему. — Ну, я потащил. А Ханбину физически плохо от того, что о его личной жизни потенциально знают так много людей. Потому что его личная жизнь и жизнь Чживона где-то имеют свои точки пересечения. Действительно, чем сильнее скрываешь что-то — тем ярче это проявляется. — Какой же ты тяжелый, хватит столько на диване валяться, слышишь. Вон, даже кубики пресса скоро рассосутся, — Мино присаживается рядом с Чживоном, как только сгружает того на заправленную кровать прямо в уличной одежде. Тот расслабленно хмыкает, зарываясь лицом в подушку. И отвечает всё таким же неразборчивым шепотом: — Можешь даже не пытаться заставить его ревновать, это бесполезно. — А мне нужно на твою реакцию посмотреть, а не его, — Чживон бросает на друга полуосмысленный взгляд и тепло ему улыбается. — Давай я тебя даже переодену. Надо тщательнее проверить, как там поживают твои несчастные мышцы. — Какой заботливый у меня хён, — иронично выделяет обращение Чживон. За что тут же получает ощутимый тычок в ушную раковину острым ногтем. — Сейчас задушу, — рычит он. — Да не задушишь, ты у нас хороший. — Я вообще само очарование, но придушить всё равно могу. Хотя куда я без тебя, родного. — Точно, само очарование. Смотри мне тут, возьму и уведу, — Мино склоняется к нему чуть ниже, поправляя спутавшие от ветра волосы на затылке. И обращается он точно не к своему другу, который опять зарылся в подушку, чтобы не дай боже, опять уши начали мучить. — А ты где будешь спать, БиАй? — Можно сказать, что я уже выспался. Или на крайний случай посплю на его кровати, — нарочито спокойно отвечает лидер, опираясь об косяк открытой двери. Ему потребовалось всего лишь несколько секунд, чтобы набраться смелости и заглянуть в свою собственную комнату. И то, что он видит — показушное излишество. Ему кажется, что абсолютно всё здесь слишком. Слишком откровенные касания. Эта открытость и легкость. Ему отчего-то неловко. Да так, что уши начинают гореть, и он неосознанно касается их ледяными пальцами. — Здорово, — возвращается ему его собственное слово. — Думаю, дальше я сам. — Конечно, и, кажется, эта пьянчужка отключилась. Серьёзно, Бобби? – Мино дует ему в ухо, но тот никак не реагирует. Даже не пытается ударить или отмахнуться. — Ладно, я уматываю. — Блин, — останавливается он уже около лидера, что захотел довести его до выхода. И, возможно, даже немного поболтать. — Надо же ещё как-то линзы снять. Представляю, какой потом ад будет, если в них заснуть. Или нормально? Конечно же, он знает секреты Чживона. Они же друзья, ничего удивительного. Ким неосознанно тянется к своему правому глазу и понимает, что прокололся. Скрипит зубами от собственного идиотизма. Наверное, на его лице сейчас отражается весь спектр всевозможных эмоций. Мино внимательно смотрит на него и с темной усмешкой склоняет голову к плечу. Это его веселит. Он указательным пальцем подзывает лидера поближе к себе. — Чживон действительно потрясающий, — доверительно шепчет он ему на ухо, чтобы точно никто в доме их не услышал. Ханбин лишь вздрагивает, когда чужие руки притягивают его ещё ближе. И замирает, подобно бездыханной кукле. — Тебе очень повезло с судьбой. Но не думай, что человеческое терпение безгранично. Потому что я не шутил. — Я... — Не провожай, — Мино снисходительно улыбается, похлопывая растерянного лидера по плечу. — Я просто хочу, чтобы хоть кто-то был счастлив. — Так ты ещё думаешь? — буднично интересуется Чживон, свешивая голову с чужой кровати, и смотрит снизу вверх на Ханбина. Тот нисколько не удивляется, что его друг всё также бодрствует. Он уже устал за сегодняшнюю ночь переживать какие-либо эмоции. — Я же говорил тебе, что это плохая идея. Снимай линзу, я принёс твой футляр. — Значит, ещё думаешь. — Значит, — безразлично отзывается тот, тем не менее, внимательно рассматривая Чживона. И не отводит взгляда, даже когда тот начинает неуклюже стягивать с себя верхнюю одежду. — Как я мог таким стать? — Ты всегда был таким. Упрямым. — А ты — слишком настойчивым, — не остается в долгу Ханбин и присаживается на пол, облокотившись на кровать. — Это вроде как одно и то же. Останься, — также почти безэмоционально отзывается рэпер. Лидер закидывает голову наверх, встречаясь со смешанным взглядом, в котором явственно проглядывают надежда и усталость в равной пропорции. Чживон смотрит на него своими разноцветными настоящими глазами. И Ханбин пропадает, когда его целуют в щеку и утягивают наверх. — Навсегда. — Так столько он выпил? — Чжинхван возится с замком от входной двери, стараясь делать это как можно тише. — Ммм, нисколько, — в ответ губы Мино расплываются в ухмылке. Он подмигивает застывшему вокалисту и выходит наконец-таки наружу. — Ну, бывай. — Ты в курсе, что совсем не умеешь врать? — сипит лидер, без особых усилий отталкивая от себя друга. — Конечно, видимо, мы разыграли только Чжинхвана, — натурально мурчит тот, касаясь носом его вытянутой руки. — Ты ещё не ушёл. — А если я когда-нибудь всё-таки уйду? — спрашивает Ханбин, сжимая руки на чужой шее. Теперь Чживон лежал под ним без движения, придавленный к кровати тяжестью его тела. — Что тогда? Они смотрят друг другу в глаза. Они горят светом. И взгляд у обоих абсолютно сумасшедший, отдающий инфернальным отблеском. Как вывернутая наизнанку тьма. — Я пойду за тобой. Когда чуть сдавленное горло это произносит, Ханбин чувствует своими ладонями приятную вибрацию. Он ложится рядом, утыкаясь острым и холодным кончиком носа в ложбинку между ключицей и шеей. И снова поднимает голову, прижимаясь щекой к щеке Чживона. Даже их ноги сплетаются в какой-то непонятной крепкой связке. Ему это нужно. Очень много и очень часто. Поэтому он накрывает его руку своей, сжимая напряженные пальцы. Приподнимается и целует губы, до этого жадно глотающие недостающий воздух. Губы, отдающие янтарно-темным привкусом. Он сумасшедший, он погубит его.

***

Ночь — законное время теней, когда всё кажется нереальным, но вместе с тем возможным. Люди, любящие во всём контролировать свою жизнь, ненавидят сны. Потому что именно бессознательное решает, что вещать своему хозяину, часто обличая его страхи и постыдные желания. Ханбин боялся своих снов, потому что и они любили отбирать у него свободу. И вдвойне его пугали сны, которые осознавались оными. Осознанные сновидения говорили с ним, посмеиваясь над тем, каков он есть на самом деле. Это было подло. Он сидел в плотном колком тумане, скрестив ноги. Под пальцами рук ощущался старый и потрескавшийся асфальт с мелкими заостренными камушками. Он был один в темноте, которая точно приготовила для него новые обличительные кнуты. Темнота в целом всегда смотрела на него в зеркалах, даже в реальном мире обжигая льдом и безразличием. Из звуков вокруг были лишь раскаты грома и звук чего-то надвигающегося. Он не мог разобрать, что ему это напоминало. Ханбин встает на ноги, и в тот же момент туман падает на землю. Будто сигаретный дым, постепенно растворяясь в воздухе, пожираемый атмосферой. Представшая перед глазами ясность опутывает его своей тяжестью, от которой легкие сжимаются стальными ржавыми тисками. Редкие багряные отсветы вспыхивают тусклыми холодными углями по краям темноты, проскальзывая даже под ногами; они лишь подчеркивают царящий повсюду мрак. Тот самый мрак, в объятьях которого ты сталкиваешься со своими внутренними скалящимися страхами в полном одиночестве. Заключённый в своем внутреннем мрачном мире, над которым даже луна со звездами не светят. Он стоял на расчерченных линиях шоссе и не знал куда идти. Позднее он даже заметил, что здесь не было обочины. Поворотов. Светофоров. Указателей. Машин и людей. Ничего, кроме бесконечной дороги, ведущей вперед. Скорее всего, она простилалась и позади него, но ему было страшно оглядываться. Будто тогда он бы столкнулся взглядом с самим воплощением его страхов. До него доносится звук прибоя, шум волн. Так вот что это был за звук, отдающий знакомым привкусом. — И зачем я здесь? — просто, чтобы услышать свой голос, спрашивает Ханбин. Он переставляет ноги точно вровень с белым пунктиром, что расползается посередине пустой проезжей части. Это забавляет. И становится не так страшно. Что-то ждёт его впереди, он чувствует это. Мир вокруг пытается ему что-то передать, но не находит должного способа. Потому что он безмолвен. Но это же его мир. Это вдвойне забавляет. Пока его взгляд не падает на белые линии, отдающие отчего-то запахом чернил. Он приседает, чтобы разглядеть подозрительные черные трещины посередине одной из таких линий. А на ней неровным курсивом выведено: «Пойми, у любви нет причин». Внутри Ханбин холодеет, обхватывая себя руками. Хорошо, его мир нашёл способ сказать ему то, что он боится услышать в настоящем мире. Следующий шаг делается уже с явным усилием. «Я совсем не похож на тебя. Именно поэтому ты меня и любишь». Громкий шаг. «Поэтому ты меня боишься?» Он оседает вновь на асфальт, заламывая свои пальцы. Нет, это неправда. «В моих силах разрушить твой мир и мечты своим началом». Путь уже не кажется таким легким и в какой-то мере забавным. Это всё ложь. «Но всё во мне тебя притягивает и завораживает, не бойся этого». Он шаркает подошвой по дороге дальше, в надежде больше ничего не увидеть. «Во всём моём есть для тебя загадка и смысл существования». Наглая. «И то, чем ты стремишься обладать до конца. Потому что это продолжение тебя». Ложь. «Ты падаешь». Ханбин падает на колени вблизи горы чёрных маленьких кусочков картона. Просеивает между пальцами детали, наслаждаясь звуком их падения. Всё падает. Теперь его мир хочет, чтобы он собрал этот пазл. Он улыбается своим мыслям, принимаясь за работу. А где-то вдалеке океан всё штормит. Взволнованный, тёмный, враждебный. Да, он боялся его. Потому что каждое его движение выглядело как ограничение свободы. Весь его пазл был матово чёрным, идеальным, упорядоченным и успокаивающим как штиль. В его руках была последняя частица, которая не подходила к вырезанным фигурным краям. Ханбин знал, что она не его, его последняя часть должна быть цвета янтаря и приносить в его душу настоящий шторм. Как вспышка звезды в темноте космоса. Это его тепло в самой леденящей тьме. Он откидывается назад на спину, раскидывая руки по сторонам. И смеётся в бездонное пространство над ним. Чживон его. Всё потому что он знает всё тёмное, что есть в нём. И не боится. Они слишком привязаны друг другу. Они совпали чем-то неуловимо важным. Возможно, острыми гранями души. Возможно, горящим взглядом. А, возможно, просто были созданы друг для друга. Они лишь знают, как должно быть в конце.