Золотой лотос

Выучив таджаанский достаточно, чтобы выразить свои основные нужды и завязать разговор, Теймет обнаружил, что Таджаан – довольно неплохое место. Большой и роскошно обставленный дворец также славился своими садами и искусственным озером, похожим на то, возле которого стоял дом Синерета. На базар, разместившийся в дальнем конце главной площади, поставляли благовония, украшения, самые высококачественные шелка и даже экзотических животных. И хотя королевским рабам для утех запрещалось покидать выделенное крыло, они могли совершать прогулки с сопровождением, чтобы приобрести что-то для себя; однако, Теймет, как заложник, был лишен этой привилегии. Все, что ему требовалось, доставляли евнухи гарема. Трое молодых акешей, с которыми он делил комнаты, расценили это ограничение как знак королевской немилости. – Он вообще не зовет тебя к себе, – сказал один из них, юноша с обманчиво милым лицом. – И неудивительно. С остриженной головой ты даже не симпатичный. Хьюнеро отчитал наложников за отсутствие манер. – Тейнарик – королевский заложник, а не игрушка. Советую всем вам следить за языками, иначе я сообщу Верховному принцу, что вы забываетесь и не подходите для его постели. Теймет редко говорил в свою защиту – все знали, что наложники и даже жены умирали от козней соперников и гаремных интриг. Придерживаться советов наставников казалось еще более рассудительным поступком здесь, в чужой стране. – Не обращай внимания, – сказал Хьюнеро, когда они остались одни. – Они завидуют, потому что тебе не надо отрабатывать все блага, которые получаешь, но они несведущи о том, что происходит за этими стенами, и даже не настолько благоразумны, как должны быть. *** – Было бы замечательно иметь возможность погулять в садах или поплавать по озеру, – произнес Теймет. Когда весенние дни становились длиннее и теплее, он сопровождал Синерета на охоту на уток в болотистой местности под Кебетом, сидел вместе на приемах, устраиваемых принцем, или плавал с ним на барже, которую тот часто брал у отца. В Юве наложники принцев не были так изолированы, как в Таджаане, и Теймет мог ходить, куда ему вздумается. С наступлением хорошей погоды Теймет начал задыхаться в закрытых комнатах акешей, будто вдыхал обжигающий легкие воздух пустыни. «Что сейчас делает Синерет? Он хоть вспоминает обо мне?» – думал он, глядя в забранное решеткой окно, через которое лился дневной свет. Почти не имея других развлечений, Теймет часто проводил время, мечтая о своей жизни в Юве, перебирая воспоминания и тешась надеждой о скором освобождении. Конечно, пройдет еще совсем немного времени, и принц пришлет за ним. Он представлял, как все будет, и улыбался. Синерет обнимет его и поцелует, шепча на ухо нежности, чтобы возместить за нахождение среди грубой таджаанском речи и за ласки, которые Теймет терпел в постели Верховного принца. Будут подарки и цветы, пиры и похвалы, и его навечно запомнят как преданного наложника, спасшего своего господина от позора в руках врагов. Однако сейчас он должен набраться терпения, как бы трудно ни пришлось. Хьюнеро улыбнулся, услышав жалобу, но мало что мог предложить. – Для прогулок подойдут сады при покоях акешей, а что касается плавания по озеру, даже жены Верховного принца не сопровождают его на барже в те редкие случаи, когда он ею пользуется. Теймет доверял евнуху достаточно, чтобы просить о некоторых мелочах, например о блюдах, которых не подают в Таджаане, но никогда не говорил, что порой во время встреч с принцем ложится с ним. Не будь ему так стыдно от собственной реакции на ласки Рамада, не будь он столь развратен и таким образом не измени он Синерету, Теймет, возможно, открылся бы Хьюнеро. Дружба евнуха оказалась одним из немногих положительных моментов, делавших его жизнь чуть более терпимой здесь. «Я ничем не лучше шлюхи». Уединившись в комнате, Теймет, пораженный ужасом от того, как низко пал, закрыл глаза и тихо заплакал, потому что к своему стыду понял: он не до конца сожалел о том, что наслаждался прикосновениями Рамада. Даже сейчас он продолжал предавать. Успокоившись, наложник не смог удержаться и мысленно проиграл ночи занятий любовью, насаживаясь на свои пальцы и лаская член, будто Рамад был рядом с ним. Закрыв глаза, чтобы полностью погрузиться в фантазию, он задался вопросом, почему Синерет никогда к нему так не прикасался. «Верховному принцу не следует прилагать столько усилий, чтобы ублажить меня». Но, вопреки доводам рассудка, скользя рукой по члену и увеличивая темп на пути к наслаждению, Теймет другой рукой провел по обнаженной груди, чтобы поиграть с сосками. «Теперь будет так трудно возвращаться домой». Неважно, что говорит Рамад, он ведет с ним какую-то извращенную игру, забавляясь его чувствами с помощью умелых ласк. Теймет прикусил губу, чтобы заглушить стоны, когда кончал. Игра или нет, каждый раз, когда Рамад касался его, акеш не возражал. Наложник отвечал на поцелуи с таким же пылом, вскрикивал от желания, когда его брали, и лишь единожды запротестовал, когда Верховный принц надел ему на запястье тяжелый золотой браслет. – Золотые лотосы для создания, равного им по красоте, – сказал Рамад с улыбкой. Теймет коснулся плавающих лотосов, выгравированных на металле. Иногда Синерет дарил украшения и другие безделушки, но больше никто не имел права. – Он чудесен, но я не смогу взять его с собой, когда уеду. Принц окинул его странным взглядом, который можно было расценить как признак недовольства, но мгновение спустя рассмеялся и приказал оставить браслет себе. – Тебя еще не призвали обратно в Юву. Поэтому не вижу причин лишать тебя подарка. Ты желаешь чего-то еще? «Я желаю выйти на улицу. Жажду хотя бы на несколько часов поверить, что все еще в Юве или что свободен». – Нет, у меня есть все необходимое. Теймет оставил украшение, когда евнух повел его обратно в комнаты акешей, где другие наложники увидели подарок. Прищурив глаза, они тотчас принялись рассматривать доказательство расположения Верховного принца, и Яан – то самое очаровательное создание с невинным видом, которое высмеивало его непопулярность у Рамада – был вынужден сменить тактику. – Ты должен рассказать нам, что делаешь, чтобы заслужить такие прелестные дары, – произнес он с легкой насмешкой в голосе. – Вы, ювцы, должно быть, знаете какие-то необыкновенные уловки на любовном одре. Когда Теймет промолчал в ответ на эту грубость, к нему подошел Сейрил, изящный юноша с огромными темными глазами. – Может, ты одолжишь мне браслет? Ранее Хьюнеро предупредил его о подобных играх, и Теймет знал: если уступит просьбе, а позже Рамад увидит золотое изделие на Сейриле, то не только браслет останется у акеша, еще и принц сделает вывод, что ювец пренебрег подарком. Поэтому когда Сейрил спросил, у Теймета был готов ответ. – У тебя уже столько красивых украшений, что это блекнет в сравнении. Я одолжу тебе его, если ты одолжишь мне то милое ожерелье из бирюзы, преподнесенное принцем, но я уверен, что ты никогда не расстанешься с подарком своего господина. После этого акеши оставили тему браслета, но к ювцу теплее относиться не стали. Еще один разительный контраст с Ювой, где у него было много друзей среди наложников при дворе. В Таджаане все, начиная с жен, рабов для утех и заканчивая некоторыми евнухами, жили не в ладах друг с другом. Наедине с собой Теймет старался не предаваться размышлениям, насколько он был бы счастливее в одиночестве, потому что Хьюнеро дал ясно понять: он должен оставаться там, где есть. – Не будь ты акешем, – пояснил евнух, – все оказалось бы иначе, но так как ты одновременно и раб для удовольствий, и королевский заложник, то это действительно самое безопасное место для тебя. Теймет не мог с ним согласиться, видя окружающие его интриги. Он знал: случалось, что королевские рабы для утех наслаждались привилегированным положением и жили отдельно, но не смел просить Верховного принца о милостях, когда даже подарки от него едва принимал. *** – Тейнарик, ты умеешь читать? Тот нахмурился, сидя на пятках на ковре у ног Рамада. – Совсем немного, и не на таджаанском. С небольшого стола, украшенного мозаикой, принц взял несколько листов папируса. – Это письмо написано на твоем языке. Ты из знатной семьи. Разве тебя не учили писать и читать? Наложник покачал головой. – Я был маленьким, когда меня продали, семи-восьми лет, поэтому многому научиться не успел. Не знал, что вы можете читать на ювском. Рамад не ответил, осознавая: если сейчас затронет отвлеченные темы, Тейнарику будет тяжелее перенести то, что он скажет потом. – Обычно я не обсуждаю политику с акешами, но ты еще и королевский заложник и это касается тебя, поэтому я делаю исключение. Я написал твоему королю о некоторых вопросах и в том числе о мирном договоре между нашими народами. В последнем письме я упомянул твое имя и рассказал Менмозу, как замечательно ты себя ведешь. Тейнарик низко поклонился. – Благодарю вас, но я не заслуживаю такой похвалы. В любое другое время Рамад бы улыбнулся в ответ на скромность в его словах и по-дружески пошутил, но для подобного вопрос был слишком серьезным. – К сожалению, Менмоз не смог вспомнить заложника, занявшего место его сына. Когда я напомнил ему, кто это был, в ответном письме он заявил, что на данный момент не планирует возвращать тебя в Юву. Тейнарик заметно побледнел. – Я принадлежу не королю, а Синерету. Я знаю, он хочет, чтобы я вернулся. Наложник твердо верил в это, и Рамад отложил папирус в сторону, чтобы погладить его по щеке. – Тейнарик, я не вижу причин, чтобы подслащивать свои слова, потому что это не смягчит удар. Мой посол в Юве говорит, что Синерет уже взял себе нового акеша. Несмотря на то, что он вернулся с поражением, отец щедро одарил сына по возвращении. Среди подарков был новый мальчик. Ты можешь хранить ему верность, но он тебя забыл. Тейнарик уставился на письмо. Глаза блестели от влаги, а нижняя губа начала дрожать. – Король подарил ему раба. Это ничего не значит. – Пусть это подарок Менмоза, но Синерет не отказался, как в подобной ситуации сделал бы любой благородный человек. На самом деле мне сказали, что он очень доволен мальчиком. – Это неправда! Рамад несколько мгновений смотрел на него, сочувственно кивая при виде попытки наложника сохранить спокойствие. – Я не раз говорил, что жители пустыни не лгут. У меня нет причин лгать тебе или делать больно. Ни Менмоз, ни Синерет не собираются посылать за тобой. Если желаешь, я прочту слово в слово, что они написали. Тейнарик яростно замотал головой. – Вы говорите все это, потому что хотите, чтобы я остался. – Зачем мне обманывать, когда есть более легкие и надежные способы оставить тебя себе? – спросил Рамад. – Можно было бы просто купить тебя у Синерета, но я с самого начала понимал, что этого не потребуется. Я знал, что он не поведет себя как мужчина и не станет возвращать тебя, вместо этого он пойдет более легким путем и обо всем забудет. – Он не забыл меня. В любое другое время принц сделал бы Тейнарику замечание за недостаток манер, но он понимал, что сердце наложника разбивается вдребезги, и манеры перед таким горем ничего не значат. – Ужасно отдать любовь и преданность тому, кто их не заслуживает. В тот самый момент, когда я увидел его, а потом тебя, я знал, что так произойдет. Он – избалованный ребенок, а не мужчина, и когда он спросил, кто вызовется добровольцем, его другие приближенные прекрасно осознавали, как им отплатят за их жертву. Вот почему ты был единственным, кто вызвался занять его место. Не знаю, зачем король повелел ему возглавить армию. Может быть, Менмоз хотел сделать из него мужчину, но если таково было его намерение, он потерпел неудачу. Поднявшись с места, он наклонился, взял Тейнарика за плечи, поставил ровно, а потом поднял на руки, словно ребенка. – Горевать и даже плакать нормально, – сказал принц. – Из-за этого я не буду думать о тебе хуже. Ты хранил ему верность и проявил храбрость, когда другие испугались и отступили. Такую отвагу и преданность надо чтить, а не отбрасывать вон. – Как он мог так поступить? – Синерет – трус и дурак. Забудь о нем и служи тому, кто тебя ценит. Наложник немного отстранился и посмотрел на него влажными от слез глазами, вокруг которых размазалась краска. – Вы хотите, чтобы я остался здесь? – Мне не надо объяснять, что в Таджаане мы обращаемся с заложниками с большим уважением, – принц не обратил внимания на темные разводы на своей тунике с золотистым отливом, а наклонился и поцеловал Тейнарика в лоб. – Конечно, ты больше не заложник, но остаешься моим гостем, к тебе будут относиться именно так. *** Переполненный горем, Теймет лежал на кровати, окруженный красивой мебелью и разными безделушками, подаренными Верховным принцем, и тихо плакал по господину, который его не хотел. Не будет ни объятий, ни поцелуев, ни пиров, ни похвал. У Синерета новый мальчик и о предыдущем он не вспоминает. «Как я мог быть настолько глупым и предложить себя за него?» Наложник прижал ладонь ко рту, чтобы сдержать всхлипы, но ничего не получилось, и он зарыдал в голос. «Как боги могли допустить, чтобы Синерет совершил такое и оставил меня страдать?» Акеши и евнухи не беспокоили его, но ближе к вечеру в комнату вошел Хьюнеро. – Ты не будешь ужинать? – он посмотрел на нетронутый поднос, потом сел на край постели рядом с Тейметом. – Я понимаю, что тебе больно, но, в самом деле, признай, что так лучше всего. Теперь ты сможешь остаться здесь, с принцем, знающим, как ценить преданность. Наложник уставился на колебавшиеся тени над головой – Хьюнеро принес лампу, ставшую единственным источником света в комнате. – Ты не понимаешь. Он просит меня остаться и все же знает, что ему я не верен. – Это не имеет значения. В сущности, это даже хорошо. Предай ты своего господина, Верховный принц плохо бы о тебе думал, никогда бы не дарил красивых вещей и не обращался бы с тобой с такой добротой. Теперь ты принадлежишь ему по закону. Со временем твоя боль пройдет, и ты научишься любить его. Это будет не так уж плохо. Теймет перевернулся на бок и положил подушку под щеку. По возвращении в комнату он, испытывая стыд за порчу дорогого одеяния Рамада, смыл потекшую краску с лица. – Чем я не угодил своему господину, что он бросил меня так? Я всегда был послушен и весел, как он и хотел. Хьюнеро погладил его по руке. – Знаю, Верховный принц уже объяснял тебе, но я скажу еще раз. Синерет – избалованный ребенок, не заслуживающий такого преданного слуги. Тейнарик, ты все делал правильно, и Верховному принцу это известно. Конечно, ты так не думаешь, но тебе будет намного лучше остаться здесь с ним. Зашел другой евнух со снотворным, которое Хьюнеро заставил наложника выпить, а потом съесть несколько кусочков пресного хлеба и немного хумуса*, чтобы не болел желудок. Даже выпив настойку, Теймет спал плохо и следующий день провел в оцепенении, чувствуя себя глубоко несчастным. Он устроился на диване в углу гостиной с гаремной кошкой на коленях, уставившись в стену. Другие акеши не трогали его, а если и обращались к нему, то в самой мягкой манере, потому что были предупреждены не донимать ювца под угрозой сурового наказания. На закате – Хьюнеро только-только уговорил его поужинать – явился посыльный с вызовом. – Верховный принц желает тебя видеть, – сказал евнух, – но он также настаивает, чтобы ты оделся на ювский манер и был готов к гостям. – Зачем я ему понадобился? – пробормотал Теймет. Хьюнеро осадил его. – Не тебе это спрашивать. И так на сборы едва хватает времени. Наложник немного поел, чтобы унять нервы, потом слуги искупали его и облачили в золотистую длинную тунику и ошейник с драгоценными камнями, в котором он был на параде. Хьюнеро вдел его руку в браслет с лотосами, пока Теймет сидел, замерев, чтобы раб подвел ему глаза. Его волосы отрасли достаточно, чтобы их можно было уложить по последней моде, поэтому обошлись без парика. – И последнее, – произнес евнух, – принц распорядился, чтобы ты ни с кем не говорил, если только он не прикажет обратного. Не спрашивай, почему. Не мое дело задавать вопросы, я только передаю приказы хозяина. Синерет часто устраивал ужины и другие увеселительные мероприятия, на которых присутствовал Теймет, но никогда с подобными указаниями. Вдобавок к возрастающим мрачным опасениям всколыхнулась боль от воспоминаний о его капризном господине, тем не менее, он постарался отбросить подобные мысли, следуя за сопровождавшим его евнухом прочь из комнат акешей. К его удивлению и ужасу, евнух направился не в личные покои Верховного принца, а спустился на этаж ниже. Тяжелые стеклянные лампы освещали большой зал, вокруг роскошного накрытого стола стояли диваны. Теймет увидел принца, одетого в сверкающую бело-золотую парчу. Тот говорил с несколькими гостями. Большинство присутствующих были таджаанскими дворянами, но среди них наложник с удивлением заметил трех ювцев в богатых одеждах. Один из них повернулся и посмотрел на Теймета, стоящего в дверном проеме, но тут же отвел взгляд, не показывая, что признал его. Озадаченный и обиженный этим, наложник не знал, что делать, пока сопровождающий не указал ему сесть на диван рядом с Верховным принцем. Рамад сделал паузу в разговоре, достаточную, чтобы встретиться с ним глазами и одобрительно кивнуть, затем повернулся обратно к собеседнику. Ювец занял место на шелковом диване и уставился на плоские блюда с яствами перед собой. Поначалу он ненавидел таджаанскую кухню, но, постепенно привыкая к диете без свинины, обнаружил новые вкусности для себя, и теперь его искушали некоторые деликатесы, стоящие в пределах досягаемости. Другие гости свободно угощались, но они рабами не были, и ни Хьюнеро, ни приведший его евнух никаких напутствий по этому поводу не оставили. Он даже не знал, может ли пить вино, поднесенное ему слугой. Будучи рабом, Теймет не осмеливался встревать в разговор Рамада, поэтому он подал знак евнуху, осмотрительно устроившемуся в углу, и спросил, как следует себя вести. – Ешь и пей, но немного, – прошептал тот, – и не привлекай внимания. Наложник послушался и принялся брать по кусочку от разных кушаний, мысленно благодаря Хьюнеро, заставившего его поесть перед этим. Он изо всех сил старался выглядеть заинтересованным ведущейся беседой, особенно когда говорили ювцы, и пытался понять, зачем Рамаду потребовалось его присутствие, ведь все его полностью игнорировали. «Может, он хочет, чтобы я потом станцевал». Но эта мысль умерла, когда развлекать гостей появились акробаты-шпагоглотатели. Дальше вышел старик в пестром одеянии жителя пустыни с парой наряженных в мужское и женское платья обезьянок, которые показывали трюки. Даже Теймет развеселился, глядя на их кривлянья и забавные рожицы, пока не вспомнил, как эти животные нравились Синерету. «Здесь меня еще никогда не просили танцевать, – пришло ему в голову, – и, кажется, на этом приеме танцы неуместны». Синерет как-то устраивал званый вечер, на котором рабы для утех низкого сословия развлекали присутствующих, однако, Теймет мало что увидел из последующей оргии – господин приказал ему удалиться в спальню, а когда, наконец, появился сам, то был слишком пьян, чтобы сподобиться на большее, чем просто рухнуть лицом вниз на кровать. «Не думай про него». Но рядом с сановниками из Ювы это было чрезвычайно трудно. Теймет удивился, когда ближе к концу, после десерта и увеселений, Верховный принц повернулся к нему. – Не думай, что я забыл о тебе, – сказал он. – Прием устроен в честь высокопоставленных гостей от кебетского двора Менмоза. Катрэ королевским указом недавно назначен послом в Таджаан, – Рамад кивнул в сторону мужчины средних лет, на плече которого красовалась леопардовая шкура, и облачен он был в мантию жреца, коим, скорее всего, и являлся – верховные священнослужители часто достигали высоких должностей при дворе, а некоторые даже становились монархами. Теймет склонил голову, показывая, что услышал, но, помня, что говорить разрешения не давали, промолчал. Рамад продолжил: – Дорогие гости, я проявил невнимательность и не представил вам этого очаровательного молодого человека. Тейметенофрет – заложник, гарант хорошего поведения принца Синерета сейчас и в дальнейшем, и с первого дня прибытия показывает себя только с достойной стороны, что делает честь его народу и господину. Хотя посол кивнул, но по явному недоумению, написанному на лице, Теймет понял, что тот ничего не знал об этом. «Как до него не дошло никаких слухов после возвращения моего господина домой?» Казалось невероятным, что Синерет ничего никому не сказал, однако, чем больше наложник слышал и наблюдал, тем больше убеждался, что Верховный принц не обманывал его. Все было так, как он говорил. Катрэ кинул взгляд в сторону Теймета. – Прошу прощения, но такое имя дворянин дал бы своему наложнику или кошке. Оно не подходит королевскому заложнику. Теймет проглотил завуалированное оскорбление, но Рамад поправил посла. – Да, вы правы, лорд Катрэ. Этот юноша был самым преданным слугой принца и, кажется, единственным, кто согласился занять его место после плачевного поражения под Атриджей. В переписке я упоминал о нем Менмозу. По возвращении в Юву прошу вас об услуге: передайте, что заложник в порядке, поскольку я уверен, королевская семья обеспокоена благополучием Тейметенофрета. Наложник, едва слыша колкости в ответе принца, почувствовал, как все внутри опускается, когда выражение лица Катрэ осталось бесстрастным. Услышав ответ посла, он задохнулся от отчаяния. – Я должен буду поговорить с принцем, потому что, кажется, меня не посвятили в этот вопрос, – сказал Катрэ. Он ни разу не посмотрел на заложника, бывшего предметом разговора, показывая, что его слова предназначались лишь для Верховного принца. От стыда Теймет склонил голову, желая, чтобы Рамад никогда не вызывал его сюда. В конце вечера, когда принц приказал следовать за собой, наложник подчинился, моля богов, чтобы тому сегодня не потребовалось нечто большее, чем компания и беседа. После такого унижения он не сможет унять дрожь и ничего не получится в постели. Оказавшись в своих покоях, Рамад бесцеремонно выгнал слуг, топтавшихся вокруг него. Когда все ушли, закрыв дверь, он повернулся к Теймету. – Теперь ты видишь, что я тебе не лгал. Катрэ должен был знать обстоятельства пленения Синерета и его возвращения в Юву, тем не менее, очевидно, что ему ничего о тебе не говорили. Наложник не мог смотреть на него, не мог ни на чем сосредоточить взгляд кроме своих ног. – Вы заставили меня сидеть там и слушать его, и… – И я унизил тебя, так? – Теймет почувствовал на плече руку принца, и ему потребовалось все самообладание, чтобы не разреветься как ребенок и не броситься в объятия Рамада. – Складывалось впечатление, что послы были более пристыжены этим упущением, чем ты. – Вы могли все рассказать им и без моего присутствия. Рамад кивнул. – Ты прав, не следовало так поступать с тобой, но у меня имелись веские причины. Хьюнеро говорил о твоей сегодняшней апатии, поэтому лучше было бы оставить тебя в покое, но тебя все еще одолевали сомнения, и ты все еще ставил под вопрос мою искренность. Теперь ЖЕ точно знаешь, что Синерет забыл о тебе и что я не обманывал ради собственной выгоды. Если хочешь поплакать или даже накричать на меня, можешь это сделать. Здесь никто тебя не услышит. Теймет покачал головой. Хотя гнев и скорбь переплелись внутри него в один комок, и он понимал, что имеет полное право на истерику, поступить, как говорил принц, не мог – его хорошо научили не устраивать сцен. – Я не знаю, что делать. Я хочу… – Чего ты хочешь, Тейнарик? – Недопустимого, – ответил он, сглатывая комок в горле. – Я даже не должен о таком думать. – Но ты думаешь, – сказал Рамад, – и я не виню тебя за это. Пока он набирался смелости, принц крепко обнял его. Закрыв глаза, Теймет уткнулся лицом в грудь Рамада, сдерживая слезы. Через несколько мгновений принц слегка запрокинул его голову, чтобы посмотреть в глаза. – Почему не плачешь? – Не хочу испортить ваши одежды. Взяв со стола льняной отрез, Рамад накинул его себе на плечо, прикрывая дорогой наряд. – Я знаю, что ты будешь плакать, когда вернешься в свою комнату, но хоть сейчас хочу, чтобы ты не вел себя со мной официально. Мне и так сложно с женами и детьми – для меня они такие же незнакомцы, как и ты. Если бы мой старший сын остался в живых, то он был бы примерно твоего возраста. – Я не привык слышать подобное от господина, – пробормотал наложник. – Акешу я тоже такого не говорю, – ответил тот, гладя его по волосам. – Сыновья – это последнее, кого я хочу представлять, будучи в постели с тобой, но речь не о занятии сексом. Это для меня не главное, и я надеюсь, ты уже понял. То ли тронутый мягким убедительным тоном, то ли не в силах больше сдерживать эмоции, Теймет наконец заплакал. Из горла вырвался тихий всхлип, и наложник прижался к Рамаду, забыв обо всем кроме собственной боли и человека, который его держал. Неважно, что тот был принцем, выставившим его напоказ, державшим в заложниках и взявшим слишком грубо в первую ночь. Неважно, что он сам был высокородным наложником, которого с детства воспитывали красиво подавать себя и скрывать эмоции. Имели значение лишь этот момент и его собственное облегчение. – Худшее позади, – прошептал Рамад ему в волосы. – И больше думать об этом не нужно. ______________ *Хумус – паста из турецкого гороха. *** Хьюнеро сел на стул рядом с ним. – Вижу, лучше ты себя не чувствуешь. Даже вернувшись в свою комнату, Теймет продолжал горевать. Рамад отпустил его с некоторой неохотой, но наложник не хотел оставаться на ночь в королевской опочивальне при подобных обстоятельствах. «Что теперь будет со мной, когда домой я не могу вернуться? Как долго принц станет держать меня при себе, пока я ему не надоем?» – Я хочу побыть один. – Ты так говоришь, но я не верю таким словам, – ответил евнух. Не имея сил возражать, Теймет пожал плечами. По правде говоря, он обрадовался появлению Хьюнеро, иначе его сомнения и отчаяние вкупе с темнотой и тишиной комнаты не дадут покоя. – Синерет был твоим первым? – поинтересовался Хьюнеро. – Почему ты спрашиваешь? – Потому что с первым всегда тяжело, – ответил евнух. – Неважно, насколько он был самовлюбленным или жестоким или эгоистичным, ты не можешь его забыть. Да, я вижу, как ты смотришь на меня и думаешь: «Что этот полумужчина знает о любви?». Нож лишил меня органа между бедер, а не здесь, – он положил руку себе на сердце. – Все знают, какие евнухи омерзительные интриганы, но забывают, что иногда мы тоже влюбляемся. Может, однажды я расскажу тебе о своей первой любви. Не думаю, что сейчас ты хочешь услышать грустную историю. Теймет потер глаза тыльной стороной ладони, размазывая оставшуюся краску на веках. – Это было давно? – О, да, он был прекрасен и жесток. Вот, вытри хорошо лицо, иначе другие акеши примут тебя за одну из своих ручных обезьянок, – Хьюнеро протянул ему мокрый платок, помогая смыть остатки краски. – И мне до сих пор больно.