Февраль

      И все-таки Журналист почти пропустил момент, когда это началось.       Первое касание было мягким, вопросительным. И он, к собственному удивлению, не ощутил какого-либо неприятия. За несколько последних часов Шухов стал ему… дорог, пожалуй.       Они в три руки стащили с него свитер - края дыры на месте оторванного рукава цеплялись за шипы, распускались серыми нитками, и это почему-то не раздражало, как обычно, а казалось смешным.       Рэд бросил снятый свитер куда-то в ноги, толкнул его на кровать и мягко отвел клешню в сторону. Наклонился, коснулся губами груди. Журналист вздрогнул, едва не потянулся навстречу, но сдержался, пытаясь сохранить остатки достоинства.       Поцелуй горел клеймом на коже. Рука - обе вообще-то - зудели от желания прижать Шухова к себе, притянуть его голову плотнее, ближе… и ниже. Чтобы и не вырвался.       Журналист вздрогнул, когда острые шипы скользнули по голому животу, оставляя заметные царапины - послушная желаниям клешня потянулась к Рэду, едва не пропахав брюхо своему хозяину.       - Не возражаешь? - спросил тот, достав откуда-то толстую цепь и кивая на спинку койки.       - Пристегнуть? - удивился Журналист, - Личный фетиш?       - Нет, - усмехнулся Шухов, - просто не хочу, чтобы ты башку мне снес в процессе. Или себе что-нибудь оттяпал.       - Валяй, - пожал он плечами. В этом была своя правда: трахаться с изломом - наверняка тот еще аттракцион. Хотя от мысли остаться беззащитным стало несколько не по себе.       Рэд без малейшего отвращения завел пальцы под запястный сустав - туда, где, стоило Журналисту захотеть, и острая неровная кромка схлопнется капканом, легко отсекая кисть. Неужели настолько ему доверяет? - поднял тяжелую лапу, прихомутал цепью к спинке койки. Тронул один из жестких вибриссов, проверяя крепость вязки. Клешня дернулась, атакуя, заскрежетали звенья, дрогнули прутья, но конструкция устояла.       - Нормально, - кивнул Журналист, передернув плечами от раздражающей щекотки. - Думаю, можно переходить к основному действу, - он усмехнулся, пытаясь скрыть вновь появившуюся неловкость.       - Хватит, а? - попросил Шухов, - Ломаешься, как не родной. Если настолько не в жилу, давай отвяжу, да продолжим бухать. Делов-то.       - Ну извини, - он отвел взгляд. - Я по мужикам не спец. Понятия не имею, как себя вести в подобных ситуациях.       - Да как обычно. Разница невелика. По большому счету, ничего особенного не происходит.       Рэд скинул плащ, отстегнул верх комбеза, оставшись в одних штанах.       Грудь, живот и левую руку его плотно охватывали серые от пыли и уже порядком истрепавшиеся бинты.       - Одни хорошие люди подсказали, - объяснил он, заметив заинтересованный взгляд, - Так удобнее. Хотя менять их, конечно…       Он расстегнул Журналисту ширинку.       Тот вскинул бедра, помогая избавить себя от остатков одежды.       Спинка кровати снова дернулась - клешня отреагировала на страх.       Шухов не обратил внимания. Улегся между ног - Журналисту пришлось развести их, пытаясь устроиться удобнее: все-таки Диман был весьма рослым, широкоплечим мужиком. Помощнее его самого, и вдвоем на узкой койке им было откровенно тесно.       Рэд же словно вообще никуда не торопился - взял со стола стакан, отхлебнул водки так, будто это была вода, а потом, как бы между прочим, опустил голову и коснулся напряженного члена самым кончиком языка.       Журналиста подбросило, словно в него выстрелили.       Шухов хохотнул и обхватил губами ствол. Полноценно отсасывать не стал - так, обозначил намерение, но ему хватило и этого, чтобы почти потерять голову.       - Может, я сверху? - спросил он без особой надежды.       - В следующий раз, - ухмыльнулся Рэд, - Если будешь хорошо себя вести…       Журналисту подумалось вдруг, что его сейчас подхватят под колени и вставят по самое не балуй…       Шухов словно услышал. И принял, как руководство к действию: действительно подхватил, легко отрывая от поверхности койки, и вставил. Ладно хоть не до конца - а то бы совсем порвал. Журналист и без того ударился башкой о спинку кровати, вцепился нормальной рукой в прутья, пережидая раздирающую боль.       - С-сука… - прошипел он, - Мать твою…       И тут же заскулил, буквально физически ощущая, как по комнате плывет знакомый хвойно-мускусный запах. Душной волной накатило непрошеное возбуждение. Боль исчезла, как не бывало. Опавший было член снова окреп, заныл, подрагивая и истекая смазкой.       Что-то необъяснимое, дикое разворачивалось, расправлялось внутри, грозя вытеснить Журналиста из его же разума, выбить вовне, занять тело. Оно было ревнивым, бескомпромиссным, собственником до безумия. Оно уже определило и запомнило Рэда, как единственно возможного партнера и теперь хотело его всего-здесь-и-сейчас.       А тот словно бы слышал эту звериную часть, умел понимать, и ее желания были для него на первом месте, даже в ущерб желаниям самого Журналиста.       Шухов трахал его жестко, грубо, безжалостно. Именно так, как хотела та, другая половина: ни грамма сочувствия, ни намека на бережность - животное соитие, призванное сбросить напряжение и агрессию.       При этом он не издавал ни звука. Журналист не слышал даже дыхания, лишь свои, с трудом сдерживаемые всхлипы…       Койка ходила ходуном, ножки отбивали ритм, цепь противно визжала. Время от времени он врезался спиной в стальные прутья. Его тут же, резким рывком притягивали обратно.       И странное дело - Журналист вдруг ощутил себя третьим лишним во всем происходящем. Словно случайно стал свидетелем чужого интима, или, скорее, необузданной случки двух обезумевших тварей.       Где-то на задворках сознания мелькнула вдруг беспомощная, паническая и странно будоражащая мысль: господиматьтвою, его ебет Черный Сталкер. Мертвец! Да еще и мужик… А сам он - мутант. Настоящий, чтоб его, мутант! Когда он успел? Что происходит?       Возможно, за последние несколько лет это была самая здравая мысль. Но додумать ее не получилось - следующая же фрикция выбила ее из головы, оставляя после себя звонкую блаженную пустоту.       - Не сопротивляйся, - вдруг едва слышно прошептал Рэд между ударами.       Журналист замер, даже перестал дышать. Его больше поразили не слова - смысл их не сразу дошел до затуманенного похотью разума, а интонация, с которой они были произнесены. Голос звучал… почти ласково. И это несоответствие - между действием и отношением - просто ошеломило, обезоружило готовую отстаивать себя до последнего разумную часть личности.       Шухов принимал его таким, какой он есть. Полностью, без разделений на звериную и человеческую сущности. Так почему же он сам не может?       Журналист только сейчас заметил, что тот притормозил, давая ему время собраться с мыслями. Он глубоко вдохнул, как если бы собирался нырнуть на глубину и попытался расслабиться, принять свою дикость, смириться со своими потребностями.       И - словно бы провалился сам в себя, потерялся в запахах, звуках, ощущениях, от которых до этого старательно отгораживался. Запаниковал, забился, пытаясь вынырнуть на поверхность, вернуть себе хоть какой-то контроль.       - Это твое, - шепнул голос откуда-то извне, - Хватит воевать…       Рэд снова продолжил двигаться - поначалу медленно, неторопливо, но с каждым рывком наращивая темп, словно хотел растереть его в щепу о пружинящую стальную сетку.       И вот уже Журналиста выгибает дугой, до хруста в позвоночнике. Ему кажется - еще немного, и он разлетится миллионами кровавых ошметков: нервная система, отвыкшая от таких потрясений, не выдержит и взорвется, как какой-нибудь ржавый щиток с предохранителями, угодивший под запредельное напряжение.       Он уже не пытался сдерживаться - орал, выл в голос от дикого коктейля ощущений. От плавящего разум удовольствия, жгучего стыда и чего-то совсем уж необъяснимого, что отзывалось в груди рычанием, заставляло беспорядочно рваться из рук, в попытках избежать контакта и одновременно сдаться, покориться, склониться перед превосходящей силой.       И когда он готов был уже заскулить, прося пощады, Шухов взялся за его член, двинул пару раз в такт. Этого оказалось достаточно - напряжение достигло максимума, сжалось в плотный комок и тут же вспыхнуло сверхновой. Журналист едва ли успел понять, хорошо это или плохо: организм все-таки не выдержал, и он обмяк, поплыл, практически потеряв сознание.       Вырубило его ненадолго - всего на несколько мгновений: Рэд не успел вытащить. Хотя сам, кажется, так и не кончил.       - Вот это темперамент, - протянул он уважительно, - Даже без спецэффектов мощно накрыло…       - Это не темперамент, - хмыкнул Журналист, уже без какого-либо смущения вытирая мокрые дорожки непрошенных слез, щекотно стекающих по вискам, - Это гон.       - Аж завидно, - признался Шухов.       Журналист так и не понял - издевается тот или всерьез завидует.       Ему хотелось обнять Рэда, но он не знал, уместно ли. Хотелось сделать хоть что-то, поблагодарить… за удивительное понимание. За предусмотрительность по части цепи, что дала ему возможность отпустить себя - целиком, без остатка - не боясь причинить вред нечаянному партнеру. За доставленное удовольствие. А за это вообще благодарят? Он не помнил…       - Можешь попробовать, - пожал плечами Шухов, сверкнув хитрым и совершенно трезвым взглядом. И Журналист внезапно вспомнил, что алкоголь на Черного Сталкера не действует. Совсем.       Он засмеялся, понимая вдруг со всей отчетливостью - что-то в нем изменилось, сдвинулось с мертвой точки. Какая-то часть его прикипела к Рэду, да так, что отрывать теперь только с мясом.       Журналист отмахнулся от этого ощущения: не более чем откат, посткоитальная эйфория. Он еще помнил - так бывает, когда разум дуреет от переизбытка всяческих гормонов, и кажется, что вот оно, счастье, а лежащий рядом человек - тот самый, любовь всей жизни. И совершенно не важно, что ты при этом можешь даже не знать его имени. Организм глуп и примитивен, а его благодарность - штука непостоянная.       Клонило в сон, но засыпать было почему-то страшно. Журналист понимал, что ничего сверх случившегося ему не обещали, но подлые гормоны диктовали свои условия, и Шухова отпускать не хотелось. Не сейчас. Не сегодня.       А тот уже поднялся, накинул плащ, застегнул ширинку. Оказывается, он даже штаны толком не снимал.       Звякнула цепь - лапа дернулась следом.       - Я просто покурить, - пояснил Рэд зачем-то.       Хлопнула входная дверь. Журналист остался один.       Глаза слипались. Сонная истома подступала со всех сторон. Но он боролся. Почему-то казалось: если не дождется - обязательно проснется в одиночестве. От этой мысли становилось тоскливо.       Но спустя несколько бесконечных минут дверь снова хлопнула, с улицы дохнуло сырым холодом. Рассохшиеся половицы заскрипели под тяжелыми шагами - Черный Сталкер вернулся, принеся с собой запах снега и табачного дыма.       - А что за спецэффекты? - спросил Журналист, как ему казалось, незаметно выдохнув от облегчения.       - Да так… Есть у меня пара приемов, делающих личную жизнь ярче и разнообразнее. Юрке нравилось.       - Покажешь? - заинтересовался Журналист.       - Да ты и без того видишь мир живописным, - усмехнулся Шухов, - Кабы инфаркт не словил. Что я Доку потом скажу? Что угробил… еще одного?       Журналист отвернулся, пытаясь освободить клешню.       Он не хотел обижаться. Да и глупо как-то. Но отказ все равно заставлял морщиться в попытках выкинуть из головы бестолковые ненужные эмоции. Рука почему-то не слушалась и, по большей части, Журналист просто бездумно дергал цепь, не понимая, каким таким хитрым узлом она прикручена, и все сильнее раздражаясь от невозможности сосредоточиться.       Вместо этого он прислушивался, ожидая хлопка входной двери, но Рэд вдруг накрыл его руку своей, отвел в сторону, и быстро отстегнул спрятанный среди звеньев здоровенный карабин.       - Спи, - сказал он, - Вымотался же.       - А ты? - спросил Журналист, разминая зудящую конечность.       - Мне не обязательно.       - А если…       - А если что - с утра повторим, - хмыкнул Шухов, - Спи. Никуда я не денусь. Должны же мы убедиться, что все сработало.       Снов в ту ночь, слава Зоне, не было. Впрочем, и заснуть-то толком не удавалось. Журналист ненадолго проваливался в мутную утомительную полудрему. А потом какая-то сила словно пинала его в бок, и он вскидывался, тревожно прислушиваясь и принюхиваясь к окружающей темноте, толком не проснувшийся, едва соображающий. Натыкался взглядом на черный силуэт - то стоящий на фоне окна, то сидящий за столом, на противоположной от койки стороне - и, слегка успокоенный, снова проваливался в похожее на температурный бред забытье.       А с утра обнаружил, что опять остался один. Вскочил, и как был - голышом - выбежал за дверь. Вокруг избушки по-прежнему простиралась снежная пустыня. Все так же безмолвно охранял ее продрогший лес. И ни следа Черного Сталкера…       Журналист завыл от обиды: слов не нашлось. Из чащи с не меньшей тоской отозвалась какая-то тварь. Химера, как он понял по голосу. Точнее - самец химеры. Неудачник, проигравший свою главную битву и теперь умирающий от ран где-то среди бурелома.       Осознав, что еще немного, и он снова сорвется, Журналист закинул в рот сразу три таблетки и попытался сосредоточиться на простейших вещах. Перво-наперво решил отмыться от вчерашнего, благо сугробов намело чуть не по пояс.       Холод отрезвлял, разгонял кровь, заставлял шевелиться, хотя бы просто переступать с ноги на ногу. Прогонял похмельную муть, пусть и как такового похмелья не было: в некоторых случаях удобно все-таки быть мутантом с ускоренной регенерацией. Он растерся снегом, где достал, а потом просто задержал дыхание и упал спиной в сугроб.       Вернулся в дом мокрым, дрожащим и по-прежнему злым. В кои-то веки растопил печь. Встал у стола, слепо уставился на искалеченную печатную машинку. Судя по наличию весьма ярких эмоций, вчерашний эксперимент не удался. Шухов ошибся.       Он хотел было разозлиться и на этот факт, но это почему-то… радовало?       Скрипнула входная дверь - видимо, забыл захлопнуть. Не важно. Звери сюда не войдут. А люди… Людей он убьет.       Запах появился чуть раньше, но Журналист не успел даже обернуться: чужие руки обвили талию, притиснули к жесткой с мороза ткани комбеза: когда хотел, Черный Сталкер умел двигаться очень быстро и бесшумно.       Звякнула пряжка. В этот раз не понадобилось даже фокусов с запахом.       Журналист застонал, когда упругая головка уперлась меж ягодиц. Он едва успел чуть прогнуться и расставить ноги, прежде чем его впечатали в край стола. Боли не было: растраханная с вечера дырка без проблем пропустила Шухова.       Тот сходу взял жесткий темп. От резких размашистых толчков заплясали стаканы, одна из бутылок упала, покатилась, расплескалась стеклянным звоном по грязному до черноты полу.       Никто не обратил на нее внимания. Рэд тяжело дышал над ухом. От него отчетливо пахло весной - близкой грозой, млечной горечью трав. Журналист вдыхал его настоящий аромат полной грудью, кусал губы и боролся с желанием вцепиться зубами хоть во что-нибудь - хотя бы даже в собственное запястье.       Ноги дрожали и подгибались. Еще немного, и неудобство грозило пересилить удовольствие. Но Шухов явно не планировал останавливаться или менять позу: видимо, решил в этот раз отыграться за себя.       Журналист не стал дожидаться его инициативы. В конце концов, сейчас он вполне мог опираться на клешню, помогая себе правой. Много времени ему не понадобилось - слишком взвинченным было состояние. Так что вскоре густая белесая жидкость щедро расплескалась по столешнице, пачкая закопченные кружки.       Он замер, обессиленный, прислушиваясь к затихающему эху оргазма. В этот раз не орал - сдержался. Ну почти…       Рэд отстал, ненадолго. Толчки стали судорожными, неконтролируемыми, он вжался в Журналиста, едва не опрокинул на стол и вдруг отстранился, одним резким движением покидая тело.       В поясницу мягко ударили теплые капли, медленно, щекотно поползли вниз.       Журналист счесал самые раздражающие, развернулся, бездумно, на автомате собираясь сунуть руку в рот. Он хотел спросить, где Шухов был, но понял вдруг, что прозвучит это однозначным упреком. А упрекать они вроде как права друг другу не давали.       Рэд заметил его движение, прищурился и вдруг обхватил испачканные пальцы губами, слизывая собственную сперму.       Почему-то этот жест показался Журналисту гораздо развязнее и… не подходящим, что ли, статусу Черного Сталкера, чем все, что творилось до этого.       - Зануда, - фыркнул Шухов, видимо опять прочитав его мысли, - За жратвой я мотался. У тебя тут шаром покати. А снова давиться какой-нибудь кровавой пакостью… - он скривился, - Я не настолько…       - Животное? - спокойно уточнил Журналист.       - Одичал, - ответил тот, - Как и ты, кстати. Вообще, завязывай с сыроедением. Цепня какого-нибудь лютого или сосальщика заиметь - раз плюнуть.       Рэд принес от двери и водрузил на стол спортивную сумку, судя по звону и шуршанию под завязку набитую различными банками, склянками и пакетиками.       - Сам не знаю, чего туда напихали, - пояснил в ответ на вопросительный взгляд, - Сказал, чтоб еды собрали человечьей. Поразнообразнее.       Журналист порылся в недрах сумки и извлек на свет апельсин - большой, неуместно яркий, с бело-красной наклейкой на пупырчатом боку.       - Нихрена себе! - протянул он, разглядывая фрукт как некую невиданную драгоценность, - Сто лет апельсинов не видал.       - Я тоже, - кивнул Шухов, - С Периметром наверно сторговались. - Он достал тушенку, банку грибов, оторвал от буханки большую краюху: - Предлагаю все-таки пожрать нормально, а потом продолжить…       Журналист кивнул, соглашаясь, но апельсин из рук не выпустил.       Раньше он не понимал, почему первый - часто бросовый - артефакт имеет для сталкеров такую ценность. Многие долгое время не способны были расстаться с ним даже под угрозой смерти. Сейчас, кажется, понял.       Апельсин казался… удивительным. Волшебным. Он горел нездешним цветом, распространяя вокруг себя запах чего-то давно забытого, праздничного, оставленного по ту сторону человечности. Далекий привет из прошлого, где Журналист еще имел две руки, собственное, данное родителями, а не взятое от балды имя, работу, и возможно - да наверняка! - девушку. Или даже жену…       Он водрузил апельсин на печатную машинку, не спуская с него глаз. Есть особо не хотелось. В голове теснились бредовые «а если»: а если выйти за Периметр? Деньги нужны… Можно взять у Рэда. У него есть, и он даст - Журналист не сомневался. А лапа… Лапу отрезать. Живут же люди без рук. Вот прямо взять и оттяпать по самое плечо. Дока попросить, чтобы без лишнего мазохизма: под наркозом, и зашить нормально… Интересно, как там, на Большой Земле? Сколько же он там не был? Может, удастся что-то вспомнить? Кого-то? Остался ли у него хоть кто-то?       - Ты не выйдешь, - мрачно сказал Шухов, подцепляя вилкой маринованный гриб из банки, - Я не выпущу. Не смогу. Прости.       - Семецкого же смог, - возразил Журналист, нарочно хватая гриб пальцами.       - Ага, - кивнул тот, - В итоге мы оба умерли.       - Вам не привыкать, - пожал он плечами и потянулся за хлебом.       - А тебе? - хмыкнул Рэд, разломив свой кусок и предлагая половину, - Хочешь сдохнуть? Ты знаешь, она не умеет отпускать. И прощать тоже. Зато у нее отлично получается наказывать. Талант просто. Так что на легкую смерть не рассчитывай…       - Убьешь? - спросил Журналист, взяв протянутый кусок.       - Скорее всего, - кивнул Шухов, - Новая директива. Но даже если мне удастся обмануть систему, и «упустить» тебя... В общем, отрезание руки не поможет. Там, снаружи тоже времени зря не теряют. Рано или поздно найдут и запрут в лаборатории. И некому будет тебя вытаскивать.       - А как же ты? - спросил Журналист, бездумно кроша хлеб в пальцах, - Устроишь еще одну спасательную операцию. На пару с Доком вон. Благо, опыт уже есть, знаешь, что к чему, - он вдруг неприятно усмехнулся: - А, ясно все... Я - слишком мелкая сошка по сравнению с…       - Ты что, ревнуешь? - удивился Рэд, - Сказал же - некому.       - Не понял, - враз посерьезнел Журналист.       - Что обычно делают с охотничьей собакой, если она ранена, больна или постарела настолько, что больше не может выполнять свои обязанности? - спросил Шухов, открывая бутылку коньяка.       - Думаешь…       - Не думаю, - он качнул головой, - Знаю. Еще одна осечка, и мне хана. Так что, даже если удастся тебя выпустить, меня больше не будет. Сотрет к чертям, как три буквы со школьной доски - быстро, злобно и насовсем. Да и ты считай, приговор себе подпишешь. Док один останется. Жалко…       - Я не знал, - Журналист потер переносицу. От накатившей вдруг безнадеги разболелась голова, - Правда не знал.       - Теперь знаешь, - сказал Шухов с набитым ртом, - Ешь давай. Об тебя порезаться можно. Ребра одни.