Февраль

      Потом они просто завалились на койку.       Рэд развернул его спиной к себе, обнял, подложив руку под голову.       Журналисту было хорошо, тепло, уютно. Он ощущал себя слегка пьяным - то ли от гомеопатической дозы коньяка, то ли от подзабывшегося за последние дни чувства сытости. Шевелиться не хотелось, и он без возражений позволил снова себя взять.       Шухову, видимо, тоже было лениво: двигался он медленно, томно, то и дело замирал, оказываясь полностью внутри - словно прислушивался к собственным ощущениям.       Журналист знал, что его память сохранит все, до мельчайшего нюанса: и вчерашний вечер, и недавний эпизод у стола. Впитает она и этот момент спокойной близости - до самого мелкого блика на плафоне керосиновой лампы, до тонких ноток цитрусового аромата, испускаемых так и не тронутым апельсином, до ощущения плавно скользящего в нем члена и горячего, как печка тела, вжимающегося в спину.       Эти моменты пополнят его маленькую эмоциональную сокровищницу.       Он уже предчувствовал долгие одинокие ночи, во время которых можно будет перебирать воспоминания, как драгоценные бусины, как молитвенные четки. Только ни плоть, ни душу усмирить они не помогут - лишь раззадорят. Но ему, лишенному полноценной психики, доступных людям эмоций и переживаний, придется идти на подобные ухищрения, чтобы окончательно не потерять то, что он пока еще может называть своей личностью.       - Никогда не думал, что ты такой пессимист, - глухо пробормотал Рэд куда-то ему в макушку, - Хуже Юрки, ей-богу...       - Я не пессимист, - Журналист демонстративно сжал клешню, так что шипы сомкнулись со щелчком, - Я просто объективен.       - В чем тут объективность?       - В том, что все мы устали от одиночества - и ты, и пытавшийся сбежать от этого Семецкий, и я, и даже Док. До такой степени устали, что готовы на все, лишь бы хоть ненадолго ощутить себя нормальными. Ну, это нам кажется, что нормальными. На самом деле, творим мы весьма далекую от нормальности хрень… - Шухов, будто желая его заткнуть, двинулся резче. Задел внутри что-то такое, что Журналист зажмурился, пережидая вспышку острого и какого-то щекотного удовольствия, - Да, и это в том числе... А все потому, что рамки стерлись, и моральные принципы потеряли всякий смысл. Мы как военные крейсеры без, что называется, руля и ветрил: дури много, но с курса давно сбились. То есть, на воде-то вроде держимся, да и за себя постоять способны, но относит нас все дальше от границ этой самой нормальности. А мы и не замечаем… М-м-м… Ты либо трахни уже по-человечески, либо отъебись!       - Красиво завернул… - хмыкнул Рэд, отстранясь.       Журналист едва сдержался, чтобы не застонать разочарованно.       - Еще? - хохотнул тот, заметив его недовольство, - А дергался-то…       Ответить он не успел - электрически-острый кончик языка коснулся вздыбленного члена, протанцевал у самого устья, прошелся щедрым мазком по всей длине. Чуть обветренные губы обхватили головку, уверенная рука легла на ствол…       - Дыши нормально, - спустя минуту скомандовал Шухов, на мгновение отрываясь от своего занятия.       Журналист понял, что все это время задерживал дыхание.       Последняя его внятная мысль была о том, что если вдруг Черный Сталкер потеряет свои убийственные способности, при таких талантах он все равно не пропадет.       Внутри, начиная от колен, и до самой груди разливалось приятное тепло. Медленно, рывками собиралось оно, концентрируясь в плотный сгусток жаркого нетерпения. Журналист мысленно подгонял собственное тело, умолял поторопиться, потому что долго терпеть такое напряжение было почти что больно.       И вот, наконец, спустя бесконечное пыточное мгновение жар этот устремился наружу - навстречу Рэду и его умелому рту. Журналист протяжно застонал, вцепился ему в волосы, изливаясь живой лавой глубоко в глотку…       Шухов не сопротивлялся, но закашлялся от неожиданности.       - Тьфу, блядь! - проворчал он беззлобно, глотая последние капли, - Предупреждать надо.       - Это тебе за подъебы, - улыбнулся Журналист, совершенно не чувствуя за собой вины. Сыто потянулся, прислушиваясь к стихающему эху оргазма.       - Все, хватит, - рассмеялся Рэд, звонко шлепнув его по животу, - Одевайся, пойдем прогуляемся. Иначе я тебя снова...       - Испугал мутанта в гон, - проворчал он, но все-таки поднялся, оглядываясь в поисках раскиданных еще со вчерашнего вечера вещей, - Колись, куда штаны мои дел?       Он не просил и не ждал помощи - давно наловчился сам справляться с бытовыми неудобствами. Но Шухов все-таки взялся помогать ему со свитером: в три руки получилось действительно быстрее.       - Даже одеться - проблема, - проворчал он, - Как ты вообще живешь?       - В основном, молча. Да и привык уже.       - Кстати, клешня эта твоя… - вдруг задумчиво сказал Рэд, - Она же - левая…       - Только заметил? - усмехнулся Журналист.       - Не, я не о том, - отмахнулся он, - У меня же тоже левая пострадала. Просто интересно - она специально ведущую руку не трогает? Чтобы, значит, эстетика не сказывалась на работоспособности?       - Я - левша, - пожал плечами Журналист. Глянул на лапу, согнул-разогнул, - По крайней мере, был когда-то. Сейчас-то, конечно, правой писать приходится. Поэтому я больше диктофоны предпочитаю.       На улице оказалось неожиданно светло: тучи в кои-то веки разошлись, и снег ослепительно сиял и переливался в лучах тусклого зимнего солнца. Но мороз стоял такой, что у Журналиста тут же защипало кончики ушей, носа, пальцев.       - Чего мы вылезли-то? - сварливо спросил он.       - Поохотиться, - пожал плечами Шухов.       - Жратва есть, еще на три дня хватит, - не сдавался Журналист: далеко отходить от теплой берлоги не хотелось, - Да и сырое ты не ешь.       - Шашлык сделаем, - отмахнулся Рэд, - И хватит ворчать!       Потом вдруг схватил его за болтающийся рукав плаща и потащил за собой - напролом, сквозь сугробы, к темнеющей полоске леса.       Журналист попытался воспротивиться, но бороться с Черным Сталкером было все равно, что с танком, и под угрозой потери плаща - хотя, на самом деле, больше опасаясь, что танк просто уедет без него - он последовал за Шуховым.       Бег едва не по пояс в снегу быстро выматывал, но при этом удивительно бодрил. Вскоре Журналист уже пытался обогнать Рэда или уронить его в сугроб. Смеялся, сам не зная, почему - от давно забытого ощущения легкости, какого-то брызжущего изнутри необъяснимого восторга, даже, пожалуй, счастья - именно здесь и сейчас.       Шухов улыбался, глядя на него, но в руки не давался - отпрыгивал, уворачивался, при этом умудряясь задавать вектор движения и огибать редкие аномалии, так что они, пусть и зигзагами, но уверенно приближались к лесу.       И вот уже впереди возвышается похожий на кариозный оскал великана передовой отряд изломанных черных елей. А за ними сияют на солнце чешуйчатые стволы могучих сосен, тянутся вверх тонкими ветками-пальцами голые деревья неопределимой породы. И над всем этим великолепием живой диадемой кружит крикливое воронье.       - Что дальше? - спросил Журналист, разглядывая ближайшую «Электру» - та устроилась прямо на корнях разлапистой двуглавой ели, и теперь искрила из-под веток, создавая впечатление праздничной, новогодней иллюминации.       - Ты должен поймать кого-нибудь, - сказал Рэд, - Желательно, съедобного. И чем сильнее, тем лучше.       - Я? - удивился он, - Почему именно я?       - Просто так, - пожал плечами Шухов, - Считай, что у нас зимнее сафари. Неужели тебе неинтересно? - и, вроде как смущенно добавил, - Вообще, давно хотел посмотреть, как охотятся изломы.       - Изломы, в основном, на людей охотятся, - помрачнел Журналист, - Человек в Зоне - одна из самых доверчивых и легкомысленных тварей. Но ты же человечину жрать не будешь. Надеюсь... Да и я как-то не фанат. Подло это - играть на желании людей помочь ближнему своему, а потому - неспортивно.       - Я же сказал - кого-то сильного, - терпеливо повторил Рэд, - Не долговца в экзе, а… к примеру, пси-собаку. Хотя, они, конечно, не особенно съедобны. Но это же никакие не псы на самом деле - волки. В качестве трофея - вполне серьезное заявление…       - Но зачем? - растерянно улыбнулся Журналист, не понимая такой настойчивости.       - А почему нет? - пожал плечами Шухов, - Или боишься не справиться?       - Это ты меня сейчас на слабо решил взять, да? - хохотнул он, - Фи, как примитивно…       - Как хочешь, - сдался Рэд, - Тогда пойдем обратно. Коньяк стынет.       Если бы он демонстративно обиделся, Журналист бы и внимания не обратил, но нотка легкого, едва заметного разочарования, прозвучавшая в голосе, неприятно резанула по нервам. Он буквально видел, как Шухов разворачивается и уходит по своим делам. Этого еще не случилось, но сама вероятность подобного исхода уже вызывала настоящую панику.       Нужно повиноваться! Поймать-убить-принести…       - Что это? - скрипучим, деревянным голосом спросил Журналист, подняв на Рэда мрачный взгляд, - Это ты со мной делаешь? По-твоему, это смешно?..       - Это гон, - ответил тот, - А я - твой партнер на этот сезон. Ты должен принести мне подарок, выкуп, плату - называй, как знаешь. Сам же сказал, что хочешь быть сверху. Я бы и так тебе дал, но если ты собираешься быстро прийти в норму, нужно соблюсти ритуал. Хотя бы номинально. Таковы правила. Извини, не я их придумал. И даже не Зона.       - Вот оно что… - протянул Журналист. И тут же спросил, не сумев скрыть страх, - Но ты же не уйдешь?       Мысли ворочались тяжко, неохотно. Разговор казался бессмысленной тратой времени. Нужно было бежать, искать, гнать добычу. Видимо, дикая часть снова пыталась взять верх и последовать зову инстинктов.       - Не уйду, - устало вздохнул Шухов, - Слушай, это просто формальность. Я вон… - он махнул рукой на здоровенный сосновый ствол, - у того дерева подожду. Поймай хотя бы крысу, и покончим с этим. Скучно здесь. И холодно.       Журналист кивнул и бросился в лес.       Ему повезло: след нашелся быстро, не пришлось кружить.       Хороший след, удачный - кабаний. Целое стадо. В основном свиньи и поросята-сеголетки. Несколько самцов не старше двух лет. А за ними шли двое матерых секачей.        Были и другие следы - собачьи, кошачьи, человечьи. Но Журналист твердо помнил, что человечина - не вариант. Слепые псы в качестве добычи - мелковато. Пусть даже грамотно организованная стая во главе с псиоником - противник подчас более серьезный, чем сильные, но туповатые кабаны. А коты ему просто слишком нравились, чтобы их убивать.       Журналист запрыгнул на ближайшую сосну, ловко, по-беличьи взобрался по гладкому стволу, пользуясь клешней, как крюком-«кошкой». Сверху протоптанная стадом тропа была хорошо заметна, а вот его твари не увидят, да и учуют далеко не сразу.       Свиней он нагнал на небольшой круглой поляне. Почти одновременно с кабанами.       Здоровенные секачи одним своим появлением разогнали молодежь. И тут же встали друг напротив друга, всхрапывая и тряся седыми гребнями. Они были из разных весовых категорий и явно не равны по силам, но уступать никто не собирался.       Впрочем, Журналисту сейчас было не до кабаньих разборок. Так что он не стал дожидаться начала схватки. Добрался все так же поверху до границы импровизированного «ринга», оказавшись всего в десятке метров от вожделенной добычи, и спрыгнул вниз.       Один из кабанов - тот, что постарше, помассивнее и, очевидно, умнее - медленно попятился от излома, угрожающе порыкивая и выставив в его сторону выдающихся размеров клыки.       А вот второй, видимо, решил, что победа над грозным хищником - отличный способ поднять себе авторитет и ценность в глазах самок. И ринулся в бой.       Именно на это Журналист и рассчитывал. Он знал, что от атаки кабана можно уклониться, но не собирался этого делать. Дело чести: будущая добыча должна быть достойной, и он хотел дать секачу пусть призрачный, но шанс победить.       Кабан так и не свернул.       Когда между ними осталась всего пара метров, Журналист расправил клешню и одним точным ударом проломил ему голову.       Лапа с чавком вошла ровно в переносицу - меж крошечных, налитых кровью глазок. Изогнутые хитиновые шипы смешали в кашу мозг, смяли основание черепа и шейные позвонки. Здоровенный секач - килограмм под триста - насаженный на клешню, как бабочка на иголку, по инерции пролетел оставшиеся метры и уткнулся рылом в берцы излома.       Журналист, слегка рисуясь - хотя никакой публики вокруг не наблюдалось - вытащил лапу, словно меч из тела поверженного врага. Воткнул в ближайший сугроб, счищая кровь и ошметки перемолотого мозга. Глянул на кабана, вздохнул и, взявшись за ногу, поволок тяжелую тушу туда, где его обещал дожидаться Шухов.       - Вот, - сообщил он, торжественно бросив добычу к ногам Черного Сталкера, - Теперь ты довольна, милая?       Рэд, до этого игравшийся с ножом, отлепился от ствола. Обошел труп кабана по кругу, придирчиво осматривая толстую, покрытую язвами шкуру.       - Да, - покивал он, - Теперь я довольно милая.       Хоть и прозвучало это совершенно не серьезно, а в груди Журналиста разлилась теплом странная гордость.       - Ну что, хватай его, да пошли домой, - сказал Шухов.       - А чего я-то опять? - возмутился Журналист.       - Так ты же у нас силен и могуч, - ухмыльнулся этот гад, - А я тут, пока тебя ждал, температурой тела с окружающей средой сравнялся. Ну, знаешь, как бывает - переохлаждение, слабость…       И они двинулись обратно.       Журналист волок по снегу кабанью тушу, оставляя за спиной кровавый дымный мазок на белом поле, и след этот, заметный, наверное, даже со спутника, растаивался в алую кашу.       Рэд оглянулся, хохотнул и сказал:       - Проехал одноногий танк с кишками на гусенице. Скрытно, аж прям на зависть!       - Захлопнись, - беззлобно буркнул Журналист. - Нам-то от кого таиться?       Сказал - и задумался. А так ли уж необходимо скрывать то, что между ними происходит? Действительно ли нужно прятаться, заметать следы?       Они вышли из леса, бесцеремонно протоптав просеку сквозь колючие кусты.       - Да, совершенно не от кого, - покивал Шухов, старательно глядя куда-то в сторону и хитро улыбаясь.       - Ты опять что-то задумал, сволочь? - проворчал Журналист.       Кабан как раз зацепился за кустовую поросль и развернулся брюхом кверху, явив напоказ возможным спутникам слежения внушительную, едва не в полметра, мошонку и обмякшую, но все равно пугающую своими размерами елду.       - Не получится из него нормального барбекю, - хмыкнул Рэд, оглядев кабанье хозяйство, - Мальчик перезрел и завонялся.       - Ты жрал тухлятину и падаль, я знаю, - заметил Журналист.       - Это не значит, что мне такое нравится.       - Сам сожру, - весело и победно улыбнулся он. - К тому же, ты обещал помочь, а сам просто «матрасишь». Хотя по-хорошему, тебе бы как раз его и волочь. У тебя здоровье бесконечное. У меня - нет.       Шухов фыркнул, но помогать все равно не стал. Так и шел поодаль, думая о чем-то своем. Журналист ощущал его скрытое ехидство, ожидание веселой каверзы, но никак не мог понять, в чем заключается подстава.       А метров за двести до избушки, над которой еще вился едва заметный дымок - печка дожирала последние угольки - он внезапно остановился, закурил.       - Слушай, а расскажи о Доке? - попросил вдруг, - Вот не верю я, что ты даже имени его не знаешь.       - Не знаю, - тяжело дыша, сказал Журналист. Сплюнул тягучей слюной в снег, - Но знаю, что он бывший военврач. Начинал с авиации, потом вроде бы на космонавтику переключился, а после - вообще в полевые хирурги ушел. Мотался в качестве медика еще с советскими войсками. То есть, это Ангола, Египет, Вьетнам… Он ведь старше, чем кажется. Тридцать шестого или тридцать седьмого года…       - Это ему сейчас около восьмидесяти, получается? Надо же… - удивился Рэд и, размахивая сигаретой, зашагал к избушке, походя ухватив Журналиста за рукав. - Ты тяни, тяни. Тебе полезно силушку богатырскую потратить.       Они шли и шли, и с каждым шагом по глубокому снегу добытый и потенциально невкусный кабан становился все тяжелее и тяжелее, а Шухов - все болтливее и болтливее.       - Хотя… Все мы старше, чем кажемся. Никогда не думал, почему так?       - Да все задумываются, Дима! - Журналиста начинал раздражать этот бесцельный разговор, да еще и мертвый кабан зацепился за гвозди, торчащие из поваленного забора. - Заткнись и помоги! Жрать-то впереди планеты всей будешь!       Сам он развернулся спиной к дому и уперся клешней в снег, пытаясь освободить застрявшую тушу. Кабан его уже ощутимо вымотал.       - Не, Сань, это твое на сегодня упражнение. Считай, плоть смиряешь! - ухмыльнулся Рэд, и услужливо отворил дощатую дверь в сени. - Волоки его сюда.       - Иди-ка ты на хер! - рявкнул Журналист с наигранной злостью, хотя ему уже становилось смешно. Он ведь догадывался, что Шухов просто подначивает.       - Сам иди! - отозвался тот. - Ни хрена ты не понимаешь в брачных ритуалах. Ни как зверь, ни как человек. Вот представь, что ты - рыцарь на белом коне, а я - дама сердца, леди на балконе под вуалью. И ты мне такой: я всех победю в вашу честь! А я такой: да ради бога, сэр рыцарь, хоть испобеждайтесь. Могу подсказать, где найти пару-тройку сотен сарацин для ровного счета. И ты бросаешься в бой. Всех-всех рубаешь в капусту и в финале остаешься один против двоих. Улавливаешь?       - Не улавливаю пока, но ты трынди. Тебе полезно, - Журналист запнулся обо что-то в снегу, едва не упал, но снова взялся тянуть кабана.       - Так вот, эти двое медленно, но верно тебя забарывают. Ты хватаешь одного и начинаешь охаживать по шлему рукоятью меча. А второй то же самое делает с тобой. Рыцарская многоножка такая. И ты мне... Не забыл? Я - дама сердца, под вуалью, на балконе... И ты мне такой: о, прекраснейшая, у вас целых две руки свободны! Я дам вам шестопер. Постучите, пожалуйста, докучливого мужлана по башке, иначе ваш верный рыцарь расплющится. Вот скажи: нормально такое от дамы требовать? Хорош подвиг получается, когда леди сама вынуждена шестопером размахивать?       Журналист рассмеялся. Признал, что метафора хоть и длинная, но удачная.       - Вот! - воскликнул Рэд. - Посему - превозмогай и волоки!       Практически на пределе сил он затащил тушу в сени, изгваздав кровью порог.       - Молодец! - похвалил Шухов. - Подвиг зачтен, сэр рыцарь, и вас ожидает целомудренный поцелуй. Но сперва - по коньячку, а?       Журналист выругался - постарался политературнее и повитиеватее - и отворил дверь в комнату...       - Здарова... - громко, гулко, но с затаенным страхом и удивлением в голосе сказал некто - молодой, рьяный и по-настоящему напуганный.