Одна под безмолвным небом

Глухой шёпот раздражает и царапает слух, словно стая клубящихся змей со свистом подползает всё ближе. Но вокруг темно, и невозможно усмотреть, откуда. Эпплджек кажется, что из-за этой непроглядности гады уже обвили её передние ноги, её тело — и теперь утягивают глубже во мрак, дальше от света. Земная пони борется с ними, брыкается, всхлипывает — шёпот становится ближе и громче… — Мы забираем её обратно, — ярится Шарлотта. — В Мэйнхеттене никогда не случалось такого и не случилось бы! — Тётя Орандж, это случайность, чесслово! Эпплджек с удивлением приоткрыла глаза. Эпплблум пыталась было заговорить с ней, обнять и даже прибиться, но кобылка отвечала лишь вежливой холодностью и неловкими улыбками, не имея опыта общения с жеребятами — и маленькая пони отступила. Теперь Эпплджек было странно видеть… или слышать… её преданность. — Такого раньше никогда не случалось, — продолжала та. — Агась, — невесело подтвердил голос брата. Зрение было размытым, кобылка не видела даже размытых цветовых пятен от шкур разговаривавших. — Видано ль дело, — скрипучим голосом повизгивала бабуля, не скрывая обиды и горечи, — принцесса ночная вернулась! А так-то тут тишь да гладь! Оставь кобылку, не мучай дорогой! — Это не обсуждается, бабушка Смит, — холодно ответила Шарлотта. Что-то родное и ревностное взыграло в Эпплджек от тона, каким она посмела обратиться к старушке. Земнопони оторвала гудящую голову от подушки и слабо пробормотала в потолок: — Я хочу остаться. Хватит. И упала обратно, как с колоссальной высоты. ЭйДжей не могла припомнить, где заработала сотрясение, но все его симптомы были налицо. Шарлотта же резко повернулась к лежащей на постели племяннице, чьё настрадавшееся тело поддерживали бинтовые повязки, и цепко подобрала её копыто своими: — Маленькая моя! Не волнуйся, всё уже законч… — Пегаска, — резко и обеспокоенно посмотрела на тётушку Эпплджек, испытывая странное отвращение от ласкового обращения. Настолько оно было фальшивым, наносным. — Брейбёрн забрал вместе со мной ещё и пегаску, где она? — Доктор заканчивает с ней, — брезгливо поморщилась Шарлотта. — Никогда не видела столько грязи, её под ней было попросту не видно. Где ты нашла такую замарашку? Уму непостижимо. — Это она нашла меня, — закрыла глаза юная кобылка. — Она спасла мне жизнь… возможно, даже дважды… — Агась. Она привела Брейбёрна, — произнёс Биг Макинтош. — Как ты себя чувствуешь? — Шарлотта, кажется, намеренно игнорировала существование всех, кто выглядел хуже её некой ментальной отметки. — Скоро поправишься? — А что сказал доктор? — прошептала Эпплджек, чувствуя желание провалиться в сон. Ориентироваться ей пришлось лишь по длине списка, услышанного в ответ — самих диагнозов было уже не разобрать. — Думаю, скоро. Наверное, скоро. — Дайте ей отдохнуть, — потребовала Эпплблум, хмурясь и пытаясь поймать взгляд Шарлотты. — Моей сестре нужен покой. — Дорогая, пойдём, — потянул жену за собой Мозли, осторожно взяв ту под локоть. — Мы всегда успеем забрать Эпплджек… Взгляд, которым миссис Орандж мгновенно прожгла в муже дыру, намекнул жеребцу, сколько всего он мог услышать о себе, не будь рядом столько свидетелей. Но они были, и той пришлось лишь чинно кивнуть и последовать за земным пони. Семья гуськом потянулась следом, проходя мимо привалившегося к косяку Брейбёрна. Он моргнул, когда комната почти опустела. Эпплблум, робко трогающая копыто задремавшей сестры, умоляюще посмотрела на молодого жеребца: — Можно мне остаться? Я тихонько, правда. — Хорошо, — согласился земной пони после того, как задумчиво провёл копытом по кромке шляпы. — Но только если и вправду будешь тихой, как мышка. Кобылка закивала так быстро и сильно, что её голова приобрела сходство с отбойным молотком, а бантик чуть не улетел к передним ногам. Забавная малая. Брейбёрн усмехнулся и прикрыл за собой дверь — пусть Эпплблум хоть так побудет с сестрой. Жеребец достаточно наблюдал за ней, чтобы вспомнить, что Эпплджек ту вниманием не баловала — вряд ли со зла, иначе не стала бы заботиться о дикарке. Кстати, о ней. Пока Эпплы спустились вниз, чтобы успокоить нервы за накрытым для праздника столом, земной пони направился в небольшую гостевую спальню. Врач из понивилльской больницы уже паковал инструменты в свой чемодан и доставал бланк. Брейбёрн зашёл очень удачно — единорогу оказалось на кого воззриться в недоумении: — А имя у больной есть? Жеребец развёл копытами. — Не довелось с ней поболтать. — Может, мисс Эпплджек знает? Брейбёрн зевнул и попытался припомнить рассказ кобылки, пока выводил её из леса, но сложно отыскать в памяти то, чему изначально не стал придавать значения — у него ничего не вышло. — Да она, по ходу, жила в том лесу, — снова развёл передними ногами жеребец. — Откуда же там имени взяться? — Чудеса чудесные, — пробормотал доктор, озадаченно убирая бланк к бинтам, мазям и приборам в медицинском чемоданчике. — А обещали скучное дежурство. Брейбёрн неопределённо хмыкнул. В тепле и спокойствии страх отпустил, и усталость начала брать своё, подтачивая собранность и координацию земного пони. Он не спал довольно давно, и теперь, когда всё было более-менее улажено, и даже дикая пегаска глубоко и ровно дышала, лёжа на спине под одеялом, все его мысли норовили устремиться к сеновалу, в кои-то веки — вне интимного контекста. Жеребец даже не шевельнул ушами, когда внизу хлопнула дверь. Целый дом народу, мало ли, кто куда пошёл. Но пошли именно к нему. На миг прижавшись на лестнице к стене, чтобы пропустить спускавшегося доктора, серая пегаска целеустремлённо прыгнула к земному пони. За ней, низко наклоняя голову, спешила ещё одна кобыла — прячущая лицо за трёхцветной чёлкой. — Мы можем взглянуть на ту пони? — сходу выпалила первая пони, пританцовывая от нетерпения. Отбой снова откладывался, и Брейбёрн неприветливо нахмурился: — Вам тут что, музей? — но был оттолкнут в сторону, когда вторая пони бросилась мимо него в комнату. — …Флаттершай… Брейбёрн забыл, что секунду назад хотел злиться, и лишь ошарашенно пробежался взглядом по шрамам на спине небесно-голубой кобылки в попытке увидеть хоть край её лица. — Ты жива! — громко всхлипнула радужногривая и захлопнула копытами рот, тут же испуская в них надломленный крик, исполненный облегчения, радости… и прощения. У жеребца отчего-то сильнее забилось сердце от этого звука. Незнакомая ему кобылка, когда он её впервые увидел, словно лишь прикидывалась цветной. Сейчас же всё её существо наполнялось красками, что оживали после долгого коматозного сна, сбрасывали с себя чёрную вуаль траура и серые оковы вины. Она приникла к кровати с дикой пегаской, бормоча что-то сквозь слёзы, гладила её лицо, зарываясь собственным в длинную розовую гриву, хватала за передние ноги и обнимала так крепко, как могла, лишь бы не навредить ей. Так называемая Флаттершай завозилась в бессознании, морща довольно-таки миловидный нос, и Брейбёрн подумал, что было бы неплохо догнать доктора и сказать ему её имя — бредовая мысль, порождённая перенапряжённым сознанием, но земному пони захотелось осуществить её. Он сообразил, что через символичный чёрный ход догнать единорога получится быстрее. Разбросанная по двору солома приглушила рысь земнопони, и он не помешал идущему в тоне истеричного шёпота диалогу: — Это, по-твоему, не знак?! Второй раз подряд судьба противится тому, чтобы мы продавали её! — Не забывай, что второго бы не было, не организуй ты первый и не реши её трахнуть! — Я был пьян, а ты прекрасно знаешь, на кого она похожа! Брейбёрн замедлился, пригибаясь и прячась за сохой. Он не видел Шарлотту и Мозли, но их голоса узнавал. — Ты тоже прекрасно знаешь кое-что — сколько денег мы в неё вложили и чего лишимся, если не получим калым. Сколько раз тебе объяснять? Это не обсуждается! Можешь на время сделки уехать в горы, покататься на лыжах, как тебе? — Я пойду в полицию. Ненадолго воцарилась тишина. — Что ты сказал? — Я сказал, — голос жеребца звенел от натянутых нервов, — что пойду в полицию, и тебя закроют за решётку! Ты больше не будешь мешать нашему счастью с Эпплджек! — Счастью? — похоже, Шарлотта криво ухмылялась. — Много ли пони были счастливы со своим насильником? Брейбёрн, распахнув глаза, зажал рот копытом. — И что ты скажешь полиции? — искусственно изумлялась кобыла. — Что мы с моей подачи удочеряли и усыновляли пони, цинично давали им хорошее образование и затем выдавали замуж или женили на состоятельных пони, безжалостно смотря на их сверкающие улыбки? — Вспомни, что случилось с Санфлауэр. — Не наша вина в том, что её муж оказался любителем инвалидов. Мы не могли знать о таких деталях. Я не могла знать. Что бы ты ни задумал — состава преступления нет. — Мистик Альфа? — прорычал Мозли. — Подростковый бунт в сочетании с несчастным случаем, — короткая пауза; Брейбёрн почти видел тонкую улыбку Шарлотты. — Я прикрылась со всех сторон. А чем можешь похвастаться ты? Защитил ли ты себя так же хорошо? Или, может, нашёл и перепрятал компромат? Новую тишину наполнил звук нервных шагов по кругу и гневного пыхтения. Наконец, отчаянно взревев, Мозли ударил копытами в стену. Как напрямую Брейбёрн увидел, что Шарлотта змеёй проскальзывает к мужу и начинает успокаивающе массировать его дрожащие плечи, воркуя: — Ну-ну-ну, ты вспылил, ничего, дорогой, бывает. Вернёмся в дом? Нам нужно успеть пообщаться со всеми родственниками на слёте до того, как придётся отбыть с Эпплджек в Мэйнхеттен… Брейбёрн и думать забыл про идею нагнать врача, пока отлёживался и ждал, чтобы тётя и дядя ушли. В его голове оформился более сложный и важный план.

***

Новость о том, как проходит реабилитация принцессы Луны (она перестала требовать называть себя Найтмер Мун, но всё ещё скрипит зубами перед тем, как откликнуться на настоящее имя), Эпплджек перечитывала уже в седьмой раз. Не важно, какое направление газета брала изначально — теперь в каждой, в любой из них можно встретить новости о вернувшейся аликорнице, и ажиотаж не желал утихать даже к середине осени. Берри Оушен выражала своё волнение по-другому. Она носилась от комнаты названой сестры к залу, из-за дверей которого доносились приглушённые голоса и жеребцовый смех, и притаскивала Эпплджек обрывки событий и диалогов: — Я узнала господина Джет Сета! А тот грифон добывает золото, представляешь, у него це-елый комплекс рудников! Ах, там есть близнецы, никогда не видела близнецов! Мистер Орандж выставил меня за дверь! Эпплджек, до этого лишь односложно и безразлично отзывавшаяся на каждую новость, иронично посмотрела на пятнистое недоразумение: — Тебя поймали за подслушиванием? — Не совсе-ем, — ковырнула копытом ковёр Оушен. — Я не успела затормозить и въехала в зал. Земная пони закатила глаза, и это обидело её сестрицу: — Между про-очим, я понравилась одному пегасу, а он банкир! И вообще, сама теперь подслушивай, если такая умная. — Не собиралась, — пробормотала Эпплджек и моргнула. «Почему-то». Земная пони с бухающим в такт удаляющимся шагам Берри сердцем дослушала, как та скрывается за дверью своей комнаты, и на кончиках копыт вышла в коридор. Приглушённый монотонный звук обсуждения доносился до её ушей смазанным, неразборчивым гудением. Эпплджек двинулась к лестнице, не издавая ни единого шума. — Итак, господа, — кобылка никогда не слышала такой широкой, счастливой улыбки в голосе своей тётушки. — Пони, предлагаемая вам, одному из вас, очень особенная. Представьте себе бескрайние яблочные плантации под чистым провинциальным небом… пение цикад на рассвете и закате, вскрики работающих в саду земных пони, когда они ударяют задними ногами в ствол, чтобы собрать урожай в надёжные плетёные корзины… Эпплджек сглотнула, пытаясь отогнать воспоминания, вызываемые поэтичным вступлением Шарлотты. Она вспомнила крепкие яблочные стволы с обманчиво-хрупкими листьями, с белыми и розовыми звёздами цветов, которые скоро превратятся в звонкие сочные плоды. Заново ощутила запах земли после дождя, плодородной, тёмной, окрашивающейся багрянцем на закате и розовеющей при первых лучах солнца; Эпплджек вспомнила, что в сумерках ярко выкрашенный амбар сливался с нею, и плантации казались дикими, первозданными, не подвергнувшимися вмешательству понийского копыта. Земной пони почудилось веяние ветерка с холмистых просторов, возделанных плугом, запах зелёных лугов с ощетинившейся после покоса травой; она услышала ленивое журчание реки и потрясённо вздрогнула от утопившей грудь тоски. Сбившись с дыхания и потеряв равновесие, кобылка схватилась за сердце и прислонилась к стене. Не было похоже на состояние, когда пробегают марафон — нет, это Эпплджек ещё смогла бы понять и переварить. Аналога этому же чувству она не ведала, но оно было подобно знакомому слову, вертящемуся на кончике языка и никак не желающему с него идти; зажатому в копыте предмету, который судорожно ищешь по всему дому; голосам в полусне, когда не можешь понять, из какой реальности они доносятся и стоит ли им верить; проклёвывающимся на внутренней стороне век образам, что размываются от одной попытки сосредоточиться на них… — Десять тысяч битов от близнецов-единорогов, принято! Кто даст двенадцать? Двенадцать тысяч битов от достопочтенного… Эпплджек бросилась бежать. Она знала, что там происходит — Шарлотта и Мозли много раз говорили, что не могут ждать, когда их воспитанницы отработают потраченные на их образование и культуру деньги, порой они влезали ради этого в долги и должны были отдать всё немедленно. Аукцион на невест был классическим развлечением богачей — способ помериться не только богатством, но и властью — для них, калым и возмещение трат — для четы Оранджей. Только Мозли в этот вечер почему-то совсем не было видно в доме. Кобылку это не могло не радовать — она стремилась избегать дядю так долго, как было возможно, после попытки надругательства над нею, и это не всегда удавалось, но теперь… это добавляло происходящему подозрительности. Неестественности. Эпплджек бежала по лестнице, а густой яблочный запах летел перед ней. Верное жемчужное ожерелье душило; земнопони вдруг подумала, что на ферме оно бы только мешалось, только отвлекало, и вот почему никаких украшений Эпплы не носят, и копыто само сорвало побрякушку и бросило её на пол прямо на бегу… Кобылка не знала, что в сумбуре чувств её глаза, все последние годы напоминавшие вставленные в кукольное лицо стекляшки, вдруг налились жизнью и осмыслением. — Шестнадцать тысяч! Она не кукла. — Семнадцать тысяч от мистера Капла! Она может управлять своей жизнью. — Сразу девятнадцать? Всё или ничего, сэр Дарвен? Она может вернуть долг, не продавая саму себя. — Девятнадцать тысяч битов — раз! Она даже не могла продать саму себя — за неё это делали её хозяева. — Двадцать! Двадцать тысяч монет от молодых близнецов! Она не просила ни о чём из того, что они ей дали. — Двадцать три тысячи, охо-хо, Вы настроены на победу! Она была бы счастливее, если бы жила среди насыщенного яблочного запаха вместо благоухания своих духов? — Даю двадцать четыре! Рассматривала бы морозные узоры так же, как сейчас рассматривает оригиналы картин величайших художников в галерее? — Двадцать четыре тысячи — раз! Пьянил ли бы её душу яблочный компот так, как сейчас пьянит её рассудок дорогое вино? Эпплджек ненавидела себя за то, что не могла ответить. Не потому что не знала ответ, а потому что её всю жизнь учили по-другому. Золотые вензеля на кьютимарке напомнили клетку для сочного яблока между ними. Земной пони так живо представилась именно клетка вместо двух безобидных завитушек, что она торопливо обернулась на один из своих боков, чтобы убедиться, что это не так. Когда она повернулась обратно, она уже ввалилась к себе в комнату и закричала, увидев в ней кого-то ещё. Фигура, наполовину влезшая через окно, судорожно вздёрнула лохматую голову и показала знакомые зелёные глаза. — Второй этаж, — выпалила Эпплджек первое, что пришло ей на ум. — Моя остановка, — отсалютовал ей шляпой Брейбёрн, криво ухмыляясь. — Поможешь? Невежливо держать гостя на подоконнике. — Ох, да, — растерялась кобылка и запрыгнула на кровать. Она схватила земного пони за кожаный жилет и наконец сообразила: — Эй, с незваными гостями это не действует! — Ты уже тянешь меня, а бросать начатое тоже нехорошо, — весело ответил жеребец, и Эпплджек, хмыкнув, втащила-таки брата в комнату. Вопрос о том, как он сюда попал, вылетел из головы, потому что в следующую секунду земная пони явно не случайно опрокинулась на спину, а Брейбёрн оказался над ней. Створка окна громко захлопнулась за ним. — Привет, — невозмутимо сказал земной пони, но в его глазах играли смешливые искры. — П-привет, — начиная чувствовать себя идиоткой, поддакнула Эпплджек. Она помотала головой, смазывая причёску о подушки, и требовательнее спросила: — Что всё это значит? — О, ты, наверное, не в курсе, — беззаботно слез с неё Брейбёрн и уселся на край кровати, обернувшись на сестру через плечо. Она покраснела, не к делу подумав, что с этого ракурса привлекательность жеребца троекратно увеличивается — непослушная тёплая копна волос, крутая линия натруженной спины, безупречная мужественная линия морды. — Твои дядя и тётя собираются продать тебя, что твою корову с молотка. — Я знаю. Показная небрежность слетела с жеребца, и он повернулся к грустно-спокойной Эпплджек, продемонстрировав ещё и накаченную грудную клетку: — Что? — Я знаю, — повторила кобылка. — От меня никогда это не скрывали. Но это — единственный способ расплатиться со всем, что они сделали для меня. — Лечь под какого-то старика без любви? Эпплджек вздрогнула, распахнув глаза. — Мой жених будет достойным и уважаемым пони, — заученно повторила кобылка, но голос её уже к середине фразы сорвался. — Которого ты не будешь любить и хотеть, — настоял Брейбёрн и взмахнул копытом. — Что вообще было в твоей жизни? Уроки танцев? Игра на скрипочке? Бесконечные учебники? И всё это должно быть пущено в ход, чтобы впечатлить жеребца, который тебе безразличен и который об этом знать не хочет? — Ну… — замялась Эпплджек и подобрала копытами хвост, чувствуя, как к глазам нежданно подступают слёзы. — Допустим, пусть так, — смягчился Брейбёрн и ободряюще улыбнулся кобылке. — Но разве ты не заслужила перед этим девичник? — Девичник? — Да, небольшой бунт, глоток свободы перед шагом в золотую клетку. Что скажешь? — Разве девичник — это не когда одни кобылы? — Прошлый век, — фыркнул Брейбёрн. — Ещё скажи, что на девичник положено приезжать на такси, а не вылезать через окно. Земной пони вспрыгнул на подоконник, рванул створку вверх и залихватски протянул сестре копыто. Эпплджек посмотрела на него, как на умалишённого. — Ну же, сахарок, — тише и нежнее позвал жеребец. — Всего одна ночь свободы. Ты заслужила это. Ты не можешь не попробовать, потому что даже не знаешь, что потеряешь. Представь, что будет, если ты откажешься: в тёмные и холодные часы будешь вспоминать об упущенном шансе и гадать, что было бы, если бы ты подала копыто одному деревенскому безумцу, рванувшему в другой конец страны, чтобы скрасить твоё одиночество. Ну? Эпплджек бросила долгий взгляд на дверь и прислушалась к Берри Оушен. Та была, вопреки обыкновению, тише воды и ниже травы, и срок, который она была способна хранить обиду, давно уже истёк… — Сорок шесть тысяч! Всё словно благоволило побегу. Земные пони сцепили копыта. Брейбёрн просиял, весело рассмеялся и потянул Эпплджек к себе, ставя её на ноги. — Как будем спускаться? — Мне нравится азарт в твоём голосе, ЭйДжей!