Одна под безмолвным небом

Эпплджек пришла к выводу, что все живущие на каменной ферме подвержены запущенной депрессии, замершей на стадии принятия и никак не желающей проходить. У неё не было других объяснений происходящему. После завтрака, ничем не отличавшегося от ужина как в плане формата проведения, так и в плане меню, всё семейство Пай молча отправилось… вероятно, на работу, в каменные поля, и неизменная завеса пыли скрыла их от глаз оставшейся в недоумении стоять на пороге гостьи. Она даже не надела шляпу Брейбёрна и так и стояла, прижимая её к груди. Хотя, в общем-то, в этом не было никакой необходимости: небо было словно затянуто пеплом некоего невидимого вулкана, ослабляя и задерживая солнечные лучи. Одиночество позволило Эпплджек спокойно исследовать дом, но она не нашла ничего — ни книг, ни тайных дневников, ни скрытых проходов, ни даже паутины или грязи. Весь облик дома был застарело-стерильным, вылизанным и обезличенным. Здесь словно не жили живые пони, которые сонными выползают из мятых постелей, смешно и громко зевают, по пути к уже забрызганной после кого-то другого ванной… ладно, умывальнику… шаркая вялыми с ночи копытами и почёсывая в растрёпанных гривах, несколько волосков с которых осталось на подушках. Обитатели этого дома не были способны поперхнуться соком — или водой — за завтраком, засмеяться над новостью в утренней газете — потому что тут даже не водилось газет — и перед выходом поцеловать друг друга, как считается принято в нормальных семьях. Нет, ни за что, ничего из этого. Встали. Убрались. Поели. Ушли. ЭйДжей знала, что она жива, но в этом месте ей вдруг начало казаться такое неправильным. Она не вписывалась своей утренней доброжелательностью, улыбкой, даже яркими, солнечными цветами, так непохожими на сдержанные окраски исконных жителей. Атмосфера отчуждения и неприятия плохо сказалась на самочувствии и уверенности земной пони, и она, сама того не понимая, разом поникла и зачахла, чтобы меньше выделяться и получать больше внимания к факту своего существования, и визит Брейбёрна не слишком помог ей почувствовать себя лучше. Брат говорил совсем не те вещи, которые она хотела услышать. Ох, помилуйте, разве ей было важно, как они с Пинки Пай забирались на ту башню в жеребячестве, и Брейбёрн учил её не бояться? Она охотнее узнала бы, как там обстоят дела в городе, перестали ли её искать и можно ли отправиться дальше. Эпплджек была в таком расстройстве и меланхолии, что могла только уворачиваться от странных попыток жеребца обнять её или прикоснуться к лицу, не пытаясь понять их причину или хотя бы отложить в памяти сам факт их осуществления. — Чем они там занимаются, на своей каменной ферме? — вяло спросила Эпплджек, встав и уйдя из-под легшего было ей на талию копыта. Брейбёрн раздражённо поджал губы, прежде чем ответить беззаботным тоном: — Особо не вникал. Выращивают драгоценности. — Выращивают? — Да. Переворачивают обычные булыжники, переносят их с места на место, потом раскалывают — а там рубин. Или сапфир, или что они там хотят получить. Работа непонятная, но вряд ли сложная. Мне это всегда напоминало выращивание орехов — по крайней мере, часть со сбором урожая, — он засмеялся. Эпплджек — нет. Она поняла, что попытка помочь Паям в их семейном деле никак не сможет развлечь её и развеять серость будней. Земной пони казалось, что она провела здесь не сутки, а целую неделю, и ощущала, как медленно сходит с ума в бездействии… и бесцветии. К счастью, у неё был её собственный разум, натасканный и натренированный у репетиторов, в театрах, за книгами… но, заведя беседу о литературе и начав декламировать свои любимые стихи, Эпплджек осеклась: у Брейбёрна взгляд сделался таким озадаченным и ироничным, что земная пони испытала жгучее разочарование, и непонятно, по какому поводу оно больше было — собственной образованности или невежественности родича. — Я попробую поспать, — пробормотала она, направляясь к дому с понуро опущенной головой. — Может, время быстрее пройдёт. Спасибо, что навестил. — Я могу побыть с тобой ещё немного, — ухватился за возможность Брейбёрн, мягко кладя копыто Эпплджек на плечо, но та уже привычно стряхнула его плавным движением. — Обнимать тебя, чтобы тебе было не так одиноко здесь. Я понимаю, каково тебе… — Тогда раздобудь мне граммофон и пару пластинок, пожалуйста? — тускло улыбнулась кобылка, оборачиваясь. — Г-граммофон? — запнулся Брейбёрн, округлив глаза и прижав уши. Он сделал шаг назад, испуганно озираясь. — Игниус на костре меня за такое сожжёт! Он не терпит всех этих современных штучек! — Современных? — засмеялась Эпплджек. — У Берри Оушен недавно появился плеер, и граммофон стал прошлым веком. — Для Игниуса это всё равно, что вечный двигатель! — Пожалуйста, — тихо и печально попросила земная пони, и Брейбёрну пришлось прислушаться. — У Кольтгольда новая опера. Её уже должны были записать. Я и так пропустила премьеру — принеси хотя бы пластинку. — Хорошо, — натужно выдавил Брейбёрн, вздыхая и закатывая глаза. Эпплджек слабо улыбнулась ему в благодарность, спрятала взгляд под его шляпой и оставила брата в одиночестве на скалистой гряде. Ей и самой предстояло провести весь день на скучной, похожей на тюрьму ферме без единой живой души рядом, но почему-то без навязчивого жеребца под боком оказалось капельку легче…

***

Брейбёрн долго смотрел ей вслед — благо, двигалась деморализованная кобылка достаточно медленно. Правда, её хвост поник согласно этому состоянию и больше не покачивался задорно при ходьбе, и жеребцу не удалось полюбоваться крупом, занимавшим львиную долю его фантазий в последнее время. Он тяжело вздохнул и пробормотал, уходя: — Пластинки, пластинки, где же мне найти пластинки… Нет бы — цветы, как нормальные кобылы… Он осёкся. Эпплджек потому и овладела его мыслями, что не была «нормальной кобылой». Простушки, покупавшиеся на романтичный букет полевых цветов, завёрнутых в бумажку с написанными стишками, уже успели приесться — хотелось взять новую крепость, утончённую земную пони с горячим сердцем потомственной фермерши. Брейбёрн чувствовал эту близость, это душевное родство — под вычурным и хитрым воспитанием цвела душа простая и честная, так похожая на всё, что было ему знакомо и мило… но Эпплджек упорно не желала отказываться от искусственного и наносного. — Пластинки, — прошипел Брейбёрн, закатывая глаза. — Ещё и граммофон чинить. Ну, уж после этого ты обязана стать моей, ЭйДжей. Его уши хлестнул свист. Земной пони встал, как вкопанный, и заозирался в поисках того, кто мог его позвать. Выбор был невелик, поэтому, увидев вразвалку идущего к нему Игниуса, Брейбёрн не удивился. — Привет, старина! — неизменно весело сказал молодой жеребец и смутился, когда встретил во взгляде отца семьи Пай истинную мрачность, не имеющую ничего общего с его обычным состоянием. — Когда ты собираешься забрать свою сестру? — без обиняков спросил тот. Брейбёрн даже дрогнул. — Когда улягутся все эти страсти, разумеется. — У неё есть дом, в котором ей будут рады, — Игниус выбросил копыто в общем направлении Понивилля. — А здесь ей не место. Мы и так едва сводим с концы с концами, чтобы кормить ещё один рот. — Бизнес, завязанный на драгоценных камнях, да неприбыльный, — усомнился земной пони. — Это тебе не яблочные плантации, где на одну кадку — пара-тройка гнилых плодов, — огрызнулся в ответ Игниус. — Тут из целой охапки брака нужно выхватить действительно хороший самоцвет. То, что они созревают долго и по одиночке — не самое лучшее подспорье! — Так вы бы раскололи какой-нибудь из тех гигантских, вдруг там тоже что-то есть… — Пока мы будем этим заниматься, умрём с голоду — хоть с Эпплджек, хоть без неё, — утомлённо прикрыл глаза жеребец. — Была бы хоть одна трещина, которую можно было бы расширять, но откуда ей взяться? От взрывной волны с небес? Брейбёрн промолчал. — Чтобы завтра же твоей сестры здесь не было, — поправив шляпу, Игниус припечатал это и без слов вернулся к трудящейся семье. — Есть, сэр, — процедил в ответ земной пони.

***

Злая ирония бытия настигла Эпплджек и в её комнате: невыносимая тишина давила на слух и угнетала сознание, земной пони чудились посторонние звуки, шорох шагов, чьё-то хихиканье — в итоге спустя несколько минут, проведённых на неудобной койке в нервных судорогах, она с раздражённым криком вскочила и провела несколько часов без сна и дела, расхаживая по дому и вокруг него. Она надеялась почувствовать радость и облегчение, когда семья Пай вернулась ближе к закату, но и здесь земную пони ждало разочарование: они были не живее, чем утром. Их черт даже не коснулась усталость, несмотря на то, что, по рассказам Брейбёрна, им весь день пришлось ворочать тяжёлые камни. Словно машины, дочери, как и вчера, организованно подошли к дому, и их отец начал отдавать приказания. Сейчас они оказались подозрительно короткими, состоящими из всего двух слов: — Банный день. И кобылы разошлись каждая в свою сторону. Это был монотонный механический вальс, в котором у каждой из них была определённая роль. Эпплджек растерянно следила то за одной, то за другой, то за третьей и четвёртой, удручённо понимая, что ей нет места даже в этом подобии жизни. Несмотря на свою молчаливость и безэмоциональность, мать и дочери не выглядели угнетёнными или забитыми, да и Игниус, выполняя свою часть работы в виде переноса дров на собственной спине, не представлялся ЭйДжей угнетателем — ей здесь не была уготована даже романтическая роль освободительницы. У них просто было так принято, и она не находила в себе ни решимости, ни разумных доводов помешать установленному порядку. Но в полной мере свою неуместность земная пони осознала, когда увидела, что такое «банный день» на каменной ферме. Он представлял собой мытьё под душем, выставляемым в тёплое время года прямо на улицу и ничем не отгороженным. Первым под разогревающуюся воду, подающуюся из огромной цистерны, отправился Игниус, и Эпплджек, вспыхнув, поспешно отвела взгляд, закрыла лицо копытом и поспешила отойти за угол. «Это неправильно, — нервно расхаживая взад-вперёд и кусая губы, думала земная пони, — мне здесь совсем не место! Они — родственники, они знают друг друга и видели, они жили под одной крышей и уж точно встречались ранее с исчезновением магии сокрытия, н-но, но… но я! Я — нет! Я не из них!». — Эпплджек, — подпрыгнула она в какой-то момент от монотонного голоса Пинкамины и обернулась. — Я оставила тебе воды. — Оставила? Мне? Воды? — растерянно и нервно переспросила Эпплджек, судорожно касаясь копытами всё ещё горящих щёк. Земная пони в ответ молча кивнула, и несколько капель воды приземлилось с её мокрой гривы. На ней не было привычной робы, и ЭйДжей смогла заметить кьютимарку — голубой воздушный шар, привязанный к крохотному камушку, — прежде чем поблагодарить: — С-спасибо, Пинки. Это очень заботливо с твоей стороны. — Ты чувствовала бы себя плохо, если бы не смогла помыться, — пожала плечами земнопони. Помолчав, она тихо дополнила: — Все ушли в дом и готовят ужин. У тебя есть время сделать это в одиночестве. — Спасибо, — прошептала Эпплджек совершенно растроганно, но Пинки уже уходила к двери. Земнопони поспешила к душу, повесила шляпу на воткнутую неподалёку в землю рогатую палку и повернула единственный кран. Горячая вода хлынула на спину и макушку, и ЭйДжей поначалу ахнула, но кожа быстро привыкла к температуре — и у неё скоро получилось блаженно подставить лицо. Облегчение было таким, что Эпплджек даже не сумела по-настоящему расстроиться отсутствию привычного обилия скрабов, пенок, масок, молочка и прочих спа-принадлежностей — вместо них лежало лишь мыло, очень похожее по виду и запаху на хозяйственное. Мир вокруг на несколько минут стал дружелюбнее. Струи воды приятно обволакивали тело, мыло на удивление хорошо смывало слой сала и пота с кожи, и мышцы, распариваясь, избавлялись от напряжения. Эпплджек немного пугала задача отмыть свои густые длинные волосы с помощью всё того же единственного куска мыла, но внезапно появилось то, что напугало её гораздо больше и по-настоящему: — Ого… Должен заметить, вид просто потрясающий. Земная пони вскрикнула и резко развернулась, ошарашенно глядя на Брейбёрна. Он наблюдал за ней, видимо, уже некоторое время, прислонившись к опорной штанге мельницы — хотя, быть может, это был некий ветряной генератор, Эпплджек не разбиралась и не хотела разбираться, её волновало только то, что жеребец видел её здесь, сырую и незащищённую. — Брейбёрн! — возмущённо воскликнула она, заикаясь. Веснушчатое лицо горело от смущения; земнопони поставила передние ноги ближе друг к другу, не давая брату подсмотреть. — Я принёс тебе граммофон, — невинно ответил он, поворачивая голову, чтобы взять зубами верёвочные крепления и снять со спины громоздкий начищенный до блеска прибор. Брейбёрн, улыбаясь, символически подвинул его носом в направлении Эпплджек: — Пластинок в такой глуши раздобыть не удалось, уж прости. Это было ложью, он нашёл оперу. Но только одна часть стоила возмутительно дорого, а купить требовалось сразу две. — Сп-пасибо, — подрагивая, кивнула Эпплджек. — А теперь, будь добр, позволь мне закончить мытьё. — И много тебе заканчивать? — Только гриву и хвост, — ответила кобылка раньше, чем сумела подумать. — Я могу помочь. Земнопони уже открыла рот, чтобы отказаться, но вдруг напор воды угрожающе стал слабеть. Она бросила быстрый взгляд на кусок мыла, затем проследила, как струи стекают сквозь её впечатляющую пшеничную шевелюру. Ей ни за что не управиться в одиночку. — Ладно, — закрывая глаза, кивнула Эпплджек. — Т-т-только не подсматривай! — Конечно, — ухмыльнулся Брейбёрн, скидывая жилет. Земнопони нервно поставила все четыре копыта как можно ближе друг к другу. — Я принесу ещё воды. — Хорошо… А ты знаешь, где? — рассеянно поинтересовалась ЭйДжей, по-прежнему не открывая глаз, но ответа не последовало. Она вслепую закрыла примитивный кран, чтобы не тратить воду. По всей видимости, жеребец действительно хорошо ориентировался на каменной ферме — так хорошо, что это было немного пугающе: кем нужно быть угрюмым и неприветливым Паям, какие поступки совершить, чтобы завоевать их расположение и стать практически членом семьи? Эпплджек сглотнула. Она не могла взять в толк, откуда у неё в голове такие жуткие предположения. Вскоре земнопони услышала глубокий и задорный шум воды, переливаемой из ведра в цистерну. Глаза её так и оставались закрытыми. — Огня ещё достаточно, успеем, — вскользь заметил Брейбёрн. — Надо только подождать, пока вода нагреется. Он приблизился к терпеливо ждущей кобылке. На её голову посыпались какие-то хлопья. — Что ты делаешь? — встрепенулась Эпплджек, но брат удержал её: — Перетираю мыло. Ты же не собиралась мыть целиковым куском? Земнопони пристыженно поджала губы. Она не подумала о том, что в измельчённом виде мыло окажется эффективнее — раньше, с разнообразием шампуней и бальзамов, заботиться о таких премудростях попросту не приходилось. Странное, неуместное чувство уважения к элементарной житейской хитрости Брейбёрна заставило заметить: — Ты знаешь, как мыть длинную гриву? Я не ожидала. — Моя не слишком отличается, — засмеялся жеребец, подходя к Эпплджек спереди, беря её копыта и погружая в свои волосы. — Она, может, не длинная, но очень лохматая. Кобылка, хихикнув, взбивающими движениями потормошила густые, пушистые пряди, а затем любопытно перешла на скулы и шею Брейбёрна, зарываясь в его шерсть, и весело заметила: — Ты не только в гриве лохматый. — Мр, — согласился жеребец, потираясь щекой об исследующее его копытце и чувствуя, как напряжённость Эпплджек тает. Он украдкой взглянул на окна дома, вид за которыми хранил неподвижность, и решил, что не стоит пугать хрупкий момент торопливостью. Брейбёрн оставил на чувствительном месте, где копыто переходит в ногу, долгий поцелуй. — Вода уже должна была нагреться — хотя бы перестать быть холодной. Он открыл кран и принялся осторожно намыливать гриву земной пони под тепловатыми струями воды. Брейбёрн словно невзначай касался также ушей, шеи и плеч Эпплджек, и земная пони выглядела достаточно расслабленной… чтобы её брат смог начать наглеть. У него было достаточно опыта, чтобы сделать это плавно и приятно. Ничего не подозревая, земная пони нежилась под массирующими её гриву копытами, подставляла лёгкому массажу шею и плечи и лояльно отнеслась, когда к передним ногам присоединились губы, оставляющие на чисто вымытой коже невесомые бережные поцелуи. Брейбёрн прикрыл глаза, гуляя по груди и бокам Эпплджек, наслаждаясь тонкими, но рельефными мышцами — удивительное наследие рабочих родителей, не разомлевшее и не расплывшееся даже в тех тепличных, расхолаживающих условиях, в которых растили эту кобылку. Она обладала стройной, безумно эффектной фигурой, и жеребец был в шаге от того, чтобы насладиться ею сполна. Вода разогревалась, лишь помогая усыплять бдительность земнопони. Она уже пребывала в трансе от безоговорочного тактильного наслаждения, сама запрокидывала голову, открывая шею и прося брата о ласке, и тот охотно предоставлял её. Мокрые тела прижимались друг к другу всё теснее, губы Брейбёрна скользили по бархатной шерсти к скулам и щекам, пока не соединились с приоткрытым в блаженстве нежным и красивым ртом Эпплджек — лишь тогда она распахнула глаза, словно опомнившись. Но копыта брата вновь овладели её вниманием и волей, неуловимо пробравшись между задних ног и принявшись умело ласкать. Эпплджек неровно застонала. Спиной она чувствовала эрекцию земного пони, могла ощутить мелкие судорожные движение, совершаемые им инстинктивно. Эта дразнящая твёрдость между ними только распалила взращенное возбуждение. Брейбёрн, криво ухмыляясь в поцелуй, прекрасно отличал густоту её смазки от вездесущих потоков воды из душа. Бёдра земной пони бесстыдно развелись, она уже позволяла проникать в себя кромкой копыта, и жеребец с трепетом ощущал беззащитное розовое нутро, с торжеством понимая, что сейчас ЭйДжей готова на всё. — Нас могут заметить здесь, — жарко прошептал Брейбёрн, тут же залезая языком в рот Эпплджек, будя в ней неизведанные чувства этой развязной, похотливой лаской. — Я знаю место получше. Его душа возликовала, когда Эпплджек нетерпеливо кивнула. И, едва они разомкнули губы, дверь дома Паев распахнулась. Пинкамина в обычной серой робе, увидев тесно переплетённые тела брата и сестры, распахнула глаза во всю ширину. ЭйДжей моментально отпрянула, но Брейбёрн успел заметить в её лице не стыд или ужас, а раздражение, и самодовольная улыбка против воли растеклась по его лицу. — Ужин готов, — ошарашенно обронила Пинки. — Эпплджек, пойдём есть. — Что-то не хочется, спасибо, — с заметной одышкой ответила земная пони. — В таком случае, — окинула ту критическим взглядом Пинки, говоря сквозь зубы, — войди в дом хотя бы затем, чтобы не простыть. Ты же вся мокрая. — О да, — румянец, греховно выдающий то, чем Эпплджек всё это время занималась с Брейбёрном, всё ещё горел на её щеках, поддерживая разожжённый братом огонь. Пинки поперхнулась от такого фривольного намёка. — Иди. В дом. Сейчас же. Этот потусторонний ледяной тон всё-таки сумел привести городскую кобылку в чувство, и она сглотнула, подчиняясь и трусцой уходя, куда приказали. Пинки проводила её периферийным зрением и целенаправленно пошла к Брейбёрну. Тот выключил душ и по-собачьи отряхнулся, прежде чем взглянуть на Пинки и вздрогнуть от неожиданности: двигалась та бесшумно и быстро, и перед его лицом оказалась внезапно. — Что ты здесь устроил, Брейбёрн? Это — то, ради чего ты привёл её сюда? Растлить? Она понизила голос и прижала уши, тихо дополняя: — Как меня? — И как любую другую кобылку, — легко дополнил жеребец и получил тяжёлую звонкую пощёчину. Бледно-голубые радужки потускнели ещё больше, почти слившись с нездорово сверкающей фарфоровостью белков. Брейбёрн попятился, осознавая, что Пинки Пай впала в ледяную ярость, и поспешил исправиться, взяв успокаивающий тон и мягко жестикулируя одним из копыт: — Эй, Пинк, я же никогда никого не насиловал, не правда ли? Даже ты не можешь сказать, что тебе не понравилось тогда, — гневно прижатые розовые уши медленно, печально поднялись кверху. Земнопони чуть воодушевился. — Да-да, не отрицай. О таком первом разе, как у тебя, мечтали многие кобылки. И ты до сих пор шокирована, что им было позволено мечтать, разве нет? Я не хочу сказать, что твоя семья плохая, но все эти ограничения с рождения вдалбливались тебе в голову! И кое-какие из них хорошие и нормальные, но некоторые — на редкость дурацкие. Контролировать естественные процессы — кому это могло прийти в голову?! Как вообще можно ограничивать чью-то тягу к сек… — Не произноси этого! — вдруг зажмурилась Пинки, но тут же затравленно обернулась на дверь, понижая голос до лихорадочного шёпота. — Прекрати говорить об этом вообще! Ты зашёл слишком далеко! — Я даже не начинал, — со вздохом закатил глаза Брейбёрн. — Я всего лишь хотел донести до тебя, что всё это — нормально. Каждый имеет право на свою порцию удовольствия. Я не думаю, что это правильно — запрещать кобылке встречаться с жеребцом или даже делать приятно самой себе. Это против природы. Иначе зачем созданы все эти инстинкты? Разве природа сама не хочет, чтобы мы делали всё это? Пинки Пай пристально и печально смотрела на земного пони, целиком захватившего контроль над ситуацией. — Даже если она — твоя сестра? Этот вопрос застал Брейбёрна врасплох, но ненадолго. — Кто позаботится о сестре лучше брата? — они помолчали немного, одна — обуреваемая сомнениями, другой — лихорадочно выкручивающийся из щекотливой ситуации. — Ты же видела, как ей было хорошо. Я точно не стану обижать свою сестрёнку. — Ты развратишь её, — укорила Пинки. Земной пони рассмеялся. — Для развращения понадобилось бы больше времени и средств. Спорим, она развращена даже больше, чем я? — Не может быть. — Может. Скажем, она попросила меня принести ей этот граммофон, — Брейбёрн кивнул на оставленный на земле прибор. — Чем не показатель развращённости светскими развлечениями? — Хватит паясничать, — проворчала Пинки, зубами беря верёвки, которыми этот самый предмет и был обмотан. — Я слежу за тобой. — Чтобы не пропустить продолжение? — ангельским тоном осведомился Брейбёрн и лишь расхохотался, стоило ему заметить, как бросилась в лицо Пинки краска, прежде чем она сумела спрятать лицо, чтобы уйти в дом.