Резонанс

Сказать, что Франкенштейн бесился, значило не сказать ровным счётом ни единого звука. Он был просто в ярости! Мастер, чёрт побери, его Мастер оказался на самом деле таким же жалким упырём, как те, которых он, Франкенштейн, уничтожил не одну сотню, только посильнее обычных! «Как?! Как я мог так глупо попасться?!» — спрашивал он сам себя и не находил ответа. Не мог понять, как добровольно залез в эту ловушку (ведь, чёрт побери, никогда не прислуживал по собственному желанию кому бы то ни было, а тут бегал, как восторженный щенок!) и позволил ей захлопнуться. Не мог вспомнить, в какой момент враги перестали быть врагами. В конце концов, прошло уже больше десяти лет с тех пор, как он ступил на земли Лукедонии, и для человеческого восприятия это было не так уж мало. Он хотел бы сбежать подальше, но не мог. Ему необходимо было видеть Мастера каждый день хотя бы мельком, хотя бы издалека. Это чувство было как дурная зависимость. Как… потребность. Такая же, как в пище, воде и сне. А при мысли о том, чтобы причинить своему господину хоть какой-нибудь вред, становилось плохо физически. Человек пытался и не мог даже подсыпать банальной отравы для крыс в проклятый чай, не говоря уже о том, что могло бы в перспективе причинить хоть сколь-нибудь малый вред организму такой мощи! Неужели всё дело в связи контракта и в том, что Ноблессу нужна его человеческая кровь для собственного удовольствия? «Нельзя дать понять им, что я, наконец, всё осознал», — решил Франкенштейн и продолжил улыбаться своим «друзьям». Для начала он попытался аккуратно вызнать, можно ли разорвать чёртов контракт и что такое этот их клятый резонанс. Он говорил об этом с каджу Кертье и Ландегре, прикрываясь тем, что боится перспективы оказаться не нужным Мастеру или потерять с ним связь. Однако человека уверили в том, что это возможно только в случае гибели одной из сторон, а иного способа разрушить соединившие их узы невозможно. Он вообще много интересного узнал тогда: и что, согласившись на контракт, дал Мастеру разрешение пить кровь, когда тому заблагорассудится, и что обычные люди не приспособлены к резонансу, в отличие от тех, которые поступили, как он, а потому погибают, и что Ноблесс настолько силён, что резонанс с ним смертелен для всех, кроме его нынешнего контрактора, и ещё кое-что настолько мерзкое, что хотелось просто схватиться за голову и долго кричать. Чёрт побери, все эти твари даже не понимали, что кому-то может не понравиться то, что они делают! До чего же самоуверенные мрази! «Какой же я самонадеянный идиот!» — думал Франкенштейн, выслушивая лекцию Рагара «Чистые ручки» Кертье о вкусных для ноблессов и «совершенно добровольных» массовых человеческих жертвоприношениях на безымянном континенте близ Лукедонии. Он даже напросился по дурости, чтобы убедиться в этом воочию, и там его впервые за долгое время замутило, к тому же, откликнулось на страдания бесчисленного количества душ строптивое оружие: насилу удалось его удержать. Учёные из Союза веками устраивали войны и моровые поветрия, чтобы создать основу для Тёмного Копья в том виде, в котором оно пребывает сейчас… здесь же, кажется, хватило бы максимум пары десятков лет, чтобы добиться того же результата, а то и превзойти его. «Какие же твари… как же вас всех уничтожить так, чтобы наверняка?» — и пусть в мыслях его сквозило отчаяние и злоба, в том числе и на самого себя, внешне человек по-прежнему не менял своего поведения. Вернувшись назад в особняк Мастера, он и вовсе решил разработать свою стратегию по уничтожению расы аристократишек. И никто не мог его заподозрить ни в чём таком, только один молодой каджу, Эгваин, постоянно шипел угрозы при встрече, ну да он делал это ещё до того, как вскрылась их гнилая натура. Перед Франкенштейном вновь были враги, и он должен был выжить и победить. Помня о том, что его Мастер способен читать мысли, прятал свои замыслы от него поближе к Тёмному копью — тому они нравились, и оно позволяло подобное. Кстати об Эгваине… этот ублюдок ведь где-то добыл тот самый кулон. Кто-то дал ему эту штуку. Значит, он как-то связан с Союзом. Возможно, что и его дружки тоже. Это… был очень интересный факт. И им необходимо было попробовать воспользоваться. Осознав такое, человек с удвоенным энтузиазмом продолжил доводить до ручки гостей своего Мастера, и переключаться с этого на режим «милашки Франки» становилось всё труднее. Особенно в свете того, что дорогой упырь продолжал чуть ли не каждый день шибать кровушку своего верного слуги. Франкенштейна это раздражало до чрезвычайности, но он успевал перебеситься, пока приходил в себя, запираясь в отведённой ему комнате, после клятого резонанса, и раз за разом покорно подставлял шею. Рано, ещё слишком рано. Скоро кто-нибудь из сотрудничающих с Союзом каджу не выдержит и проколется, и тут-то Франкенштейн и возьмёт его за жабры! Выпытает, как тот связывается с людьми и на каких условиях, а там уже сам направит мысли соплеменников в нужную сторону. Расскажет кое-что интересное… и это ни в коем случае не предательство! Всего лишь самозащита. Он ведь не подписывался на то, чтобы быть кормушкой для всяких там… Ноблессов. Однако все эти планы до сих пор оставались только планами, а ведь так минуло уже почти полгода со дня заключения контракта. Надо было поднажать на потенциальных связных. Человек — это звучит гордо. Вот закончит Фракенштейн со всей этой катавасией — так сразу пойдёт и позвучит. Один-то раз уже прозвучал. * * * Сегодняшний день казался ему ужасно поганым. Мало того, что не удалось дожать клятого Эгваина, потому что когда оставалось уже совсем чуть-чуть, припёрлись каджу Кертье и Сириана, так ещё и к Мастеру нагрянул незваный гость, которого Франкенштейн всегда на дух не переносил. Он покосился на принёсшего чай человека и весело спросил: — Что, всё ещё держишь при себе этого ручного злыдня? О, как же его бесил Музака, этот долбаный Лорд оборотней, который хер клал на свой народ, шлялся где попало и при этом был абсолютно бессовестно счастлив! И свободен. Именно последнее обстоятельство сейчас раздражало больше всего. Хотя кое в чём он был, всё-таки, прав. «Держишь при себе». А что, если попытаться шаг за шагом добесить Кадиса Этраму Ди Рейзела так, что тому будет легче выгнать прислугу с поганым характером, чем таскать за собой на коротком поводке? Ведь тогда его отпустит эта необходимость видеть своего господина постоянно? Наверняка. Сказано — сделано. Уже на следующий день Франкенштейн с мрачной ухмылкой заваривал чайные листья вперемешку с полынью (не отрава, но дрянь редкостная, и от этого немного мутит, потому что он должен предоставлять своему господину всё самое лучшее — но, право слово, это была лучшая полынь, которую можно было добыть в грёбаной Лукедонии!), которую старательно собирал вечером, когда оборотень убрался восвояси, поджав в очередной раз свой драный хвост. «Посмотрим, как вам понравится, любезный Мастер», — думал человек, в предвкушении шагая с подносом по коридорам. — Ваш чай, — он чуть более небрежно, чем обычно, плюхнул свою ношу на столик, едва не расплескав содержимое чайника. Кадис Этрама Ди Рейзел, немного удивлённый таким обстоятельством, принял напиток из его рук. Сделал глоток и поморщился. Ага, скотина, не по нраву тебе пришлось? Так-то! — Его вкус… — Что-то не так, Мастер? — Он горький. — Неужели? — о, каких усилий стоило не добавить в голос так и просящихся ноток ехидства! Чуть попозже он позволит себе и их. — Принеси другой. — Но другого в этих землях нет. — Почему? — Закончился. Но мне клялись, что это просто превосходный сорт. Неужели он вам не по вкусу? — Да. — Я приму меры. И принял, да ещё как! В любой чайный сбор старался обязательно закинуть что-нибудь эксклюзивное от себя: то маслянистые ягоды, то просмолённую хвою с ёлок неподалёку, то дубовую кору или корни одуванчиков. Если не было времени на то, чтобы сделать интересную вкусовую добавку, действовал иначе: путал воду со спиртом, соль с сахаром (а то и вовсе с содой), как-то раз даже притащил в сахарнице муку вперемешку с крахмалом и долго-долго, очень нудно и едва ли не со слезами на глазах извинялся, когда это вскрылось, говоря, что не заметил и готов принять любое наказание, но он ведь очень устал в попытках угодить такому требовательному вкусу своего Мастера. Тот, в конце концов, устал слушать это нытьё и отослал слугу прочь, наказав хорошенько проверять в следующий раз, что именно тот подаёт на стол, потому что это было уже ну просто ни в какие рамки. Как будто бы он этого не делал, ха! Вместе с тем Франкенштейн продолжал работать и по другим фронтам. Он отгонял всех и вся (кроме Музаки — этого мудака, вечно приглашающего себя в гости через окна, хрен поймаешь) от Ноблесса, не давая с ним встретиться, возвращая в то одиночество, которое было у того до знаменательной встречи. Он пытался раскрутить на откровенность всё того же Эгваина, но это стало сложнее, потому что теперь рядом с ним постоянно крутился его подельничек Сириана. — Ты дорого за это заплатишь, человек! — шипел рыжий каджу, как обиженная на то, что ей отрубили лопатой хвост, гадюка. — Да-да, — Франкенштейн демонстративно зевнул. — Но мой Мастер всё равно не хочет видеть никого из вас, предателей. Катитесь отсюда. — Не смей нас так называть!.. — Я всего лишь передаю Его слова. — Ты ещё пожалеешь! «Уже пожалел». — Что-то я не вижу ваших удаляющихся в сторону горизонта спин. Или у тебя ещё есть что-то интересное, что ты хотел бы мне сказать о своих порочных связях? — Урокай, идём. Не слушай его. Они ушли, а человек захлопнул двери в особняк и побрёл прочь по зданию, где столкнулся в одном из коридоров со своим господином. — Мастер. — Кто это был? — Каджу Эгваин и каджу Сириана, мой Мастер. — Что они хотели? — Всего лишь засвидетельствовать своё почтение, и… — тут в голову Франкенштейна пришла ещё одна дельная мысль, которую он сразу же поспешил затолкать в глубины сознания на радость Тёмному копью и попробовал осуществить её, — они кажутся мне очень подозрительными, Мастер. Как будто что-то замышляют… — Это не первый раз, когда ты говоришь что-то подобное. — Да, но теперь мне доподлинно известно, что они имеют связь с человеческой организацией, называющей себя «Союз», Мастер. Этот «Союз» стремится к мировому господству, и мне кажется, что… эти благородные ставят перед собой аналогичную цель. Я слышал от них подобные разговоры, и осталось всего лишь добиться того, чтобы они сознались в своём преступлении прилюдно… Вот так-то! Как насчёт натравить на вас вашего же Ноблесса, грёбаные упыри?! Нравится?! Кадис Этрама Ди Рейзел нахмурился. — Ты говоришь очень уверено, и я не чувствую в твоих словах лжи. Что ж, если это действительно так, то я поручаю тебе найти неоспоримые доказательства твоей правоты. — Да, Мастер. В тот же день Франкенштейн сам отправился на поиски Эгваина, обнаружив того в компании не только его дружка, но и каджу Кравей и Традио. Проще простого было сделать вид, что случайно проговорился относительно того, что его Мастер подозревает их в нехорошем и собирается ликвидировать, получив соответствующие улики, которые вот-вот будут ему доставлены, буквально на днях, ну, может, в ближайшие пару месяцев… ах, он пошёл, не нужно было говорить такого, вдруг ребятки-то всё-таки невиновны? Но вряд ли, вряд ли… Улыбка на губах спешно удаляющегося прочь человека была почти безумна, но безумие это было контролируемо им целиком и полностью. «Посмотрим, как вы теперь забегаете, уроды!» — ухмылялся он. Угроза-то была весьма и весьма реальной. И ответные телодвижения последовали прямо-таки немедленно по меркам благородных засранцев. На следующий день после того, как Франкенштейн заметил это шебуршание, его настроение впервые за последние («Ого, уже несколько лет прошло!», — отметил он) годы зашкаливало на самой высокой отметке. Человек прямо-таки едва ли не светился от счастья, поэтому не удивительно, что он расслабился и сорвался, начав откровенно дерзить своему Мастеру. — Тебе всё ещё не удаётся справиться с чаем, — отметил тот. — А потому что чай в Лукедонии просто дерьмо! — беспечно ответил Франкенштейн, которому море было по колено. — Раньше-то были из человечьих запасов, да все вышли! Ха-ха! Его наградили откровенно недоумённым взглядом. — Иногда поддерживать отечественного производителя — откровенно хреновая идея, не согласитесь ли, Мастер? — Франкенштейн, ты в порядке? — Учитывая то, что мой иммунитет постоянно подвергается атакам со стороны? Абсолютно в полном! Кадис Этрама Ди Рейзел на всякий случай встал и проверил температуру у своего слуги, приложив к его лбу узкую прохладную ладонь. — Хэй, не стоит меня лапать сверх того, что мы уже имеем! Это как-то не по себе. Наводит на всякие… мыслишки. Вдруг вы, Мастер, по мальчикам? Я не горю желанием… Алые глаза недовольно сощурились. — Франкенштейн. Ты зарвался, — это прозвучало, как предупреждение, но сильнейшего из людей, гениального учёного и прочая, прочая уже было не остановить. — Да любой ёбнется от этого вашего резонанса! Вы б хоть брошюрку по эксплуатации выдавали, прежде чем такую херню заключать направо-налево. Глядишь, и проблем бы поменьше с этим было! Но нет, вам всем лишь бы нашей кровушки похле… Его речь была прервана пощёчиной. Человек удивлённо заморгал, прижимая руку к горящей от удара щеке. Глаза стоящего напротив него Ноблесса прямо-таки горели от гнева. — Мне казалось, тебя не надо учить тому, как себя вести, — процедил благородный. — К тому же, ты добровольно согласился на контракт. — Я не знал всего. — Теперь знаешь. Вон! Противопоставить что-либо прямому приказу он не мог: ноги сами понесли Франкенштейна к выходу. И только в своей комнате человек, прислонившись спиной к двери, которую сам же захлопнул только что, всё осознал. «Ох… что же я натворил… мне конец! — в панике думал он, разглядывая свои трясущиеся руки. Так откровенно высказать свою неприязнь — это ж надо было умудриться! — По крайней мере, сегодня никто моей крови не пил, и на том спасибо… чёрт, но как же я мог так вляпаться?!» — Франкенштейн сжал пальцы в кулаки. Одна дурацкая выходка — и все с таким тщанием выстраиваемые и лелеемые планы рухнули… Мастер убьёт его, выпьет досуха, или придумает ещё чего похуже! Проклятый кровосос! Тем неожиданнее было то, что ночью его связь с Ноблессом внезапно натянулась, а затем пронзительно тренькнула, надорвавшись. Она всё ещё была, что значило то, что его господин был жив, но теперь Франкенштейн не мог ощутить ни его, ни его местоположения, ни его настроения — словом, это были лишь какие-то жалкие обрывки. Что произошло?! Вскоре выяснилось, что Кадис Этрама Ди Рейзел пропал. И на территории Лукедонии не был обнаружен. Но где он и что делает? Да какая, к дьяволу, разница! «Свободен! Я свободен! Я больше не завишу от этого кровопийцы! — возликовал человек. — Осталось лишь правильно свалить отсюда и замести следы». Этим он и занялся, поспешно собрав вещи и законсервировав особняк. — Вы не смогли найти моего Мастера, и потому я отправляюсь на его поиски сам! — гордо заявил Франкенштейн каджу Ландегре на прощание: остальные могли заметить ложь в его словах, но этот закоснелый старикан всегда хорошо вёлся на его шутки и уловки. — Мастер может вернуться, рано или поздно, — сообщил Геджутель. Вот уж спасибочки за информацию! — Не волнуйся, я успею всё к этому подготовить по высшему разряду! Он вырвался! Вырвался! И впереди у него много самых что ни на есть замечательных планов, как именно состоится их будущая (и, как очень надеялся человек, весьма и весьма нескорая) встреча.