Значения слов
7 октября 2017 г., 17:20
Лето подходило к концу, уже через несколько дней должен был начаться сентябрь. Должен был начаться его первый учебный год в Хогвартсе. И он был этому невероятно рад, потому что теперь он наконец-то узнает, каков мир за пределами светского общества. Пусть его и ждет Слизерин, как всех Блэков, ему хотелось верить, что даже в таком случае он сможет узнать больше, хоть и будет окружен всеми теми, с кем уже знаком. Но в тайне даже от себя самого он мечтал попасть на какой-нибудь другой факультет, чтобы иметь возможность лучше познакомиться с пока еще закрытым для него миром. Но стоило только подумать о том, что ему устроит мама, как он тут же старался избавиться от подобных мыслей раз и навсегда. Получалось до крайности плохо.
— Когда вы отправляетесь в Америку? — словно невзначай спросил он, оторвав взгляд от виноградной лозы, свисающей перед входом с крыши беседки.
— Уже завтра, — тихо ответила девочка, перелистнув очередную страницу книги.
Она любила читать. Об этом он узнал совершенно случайно, когда решил показать ей библиотеку, не предупреждая ее, конечно же. И он не прогадал с подарком, если это можно так назвать. Ее восхищенный взгляд и крепкие объятия того стоили. Ему казалось, что он преподнес ей какое-то бесценное сокровище. И это ощущение ему безумно нравилось. Нравилось заставлять ее забывать о маске и вызывать настоящие эмоции. Но это было очень сложно, однако невероятно увлекательно. Чем-то напоминало игру, которая с каждой его победой сближала их. А она, кажется, не имела ничего против поражения. Пусть порой ему и казалось, что ее саму удивляет то, что она способна на подобную откровенность не просто с кем-то, а именно с мальчиком — человеком противоположного пола.
— Встретимся на Рождество? — осторожно спросил он, чуть наклонив голову набок, чтобы лучше видеть ее взгляд, устремленный в книгу.
Она медленно подняла на него глаза. Снова никаких эмоций, сплошная отстраненность. Он нахмурился, уже зная ответ. Как к этому относиться, он не знал. С одной стороны, не вежливо настаивать на своем. С другой — ему определенно не понравится причина, по которой она проведет рождественские каникулы в другой стране.
— Мои родители надеются найти мне жениха из американской семьи, — без каких-либо эмоций произнесла она, подтверждая его мысли. — Не то, чтобы мне этого хотелось, но мне не впервые отталкивать всех потенциальных мужей, — опустив взгляд, лукаво прибавила она. — Сомневаюсь, что американцы окажутся чем-то лучше французов или итальянцев.
— Я им всем не завидую, — усмехнулся он, чувствуя, что тревога слегка отступила. — Во всяком случае, никто не отменял почту. Я завтра же выпрошу себе самую быструю сову.
— Мне бы не хотелось потерять твою дружбу из-за расстояния, — вновь глядя ему в глаза, почти шепотом призналась она.
— Обещаю, сколько бы друзей у меня не было, ты всегда будешь на первом месте, радость моя, — широко улыбнулся он, осторожно убирая с ее лица темную прядь, которая в последние пару минут так и приковывала к себе его взгляд.
— Почему радость? — растерянно моргнула она, чуть дернувшись от его действий, но не отстранившись.
— Твое имя имеет латинские корни, а в переводе на английский оно будет означать радостная, — насмешливо фыркнув, пояснил он. До этого момента она никогда не выглядела растерянной. И это его немного забавляло.
— А что тогда означает твое имя? — слегка улыбнувшись, спросила она, довольно быстро справившись с непониманием и смирившись с данным ей своеобразным прозвищем.
— Черный пес, — недолго думая, ответил он, растянув губы в слегка самодовольной улыбке.
— Тогда, получается, что имя твоего брата означает черный лев, — рассмеялась девочка, чуть наклонив голову вперед и позволяя своим распущенным волосам скрыть свое лицо. Пожалуй, ее смех ему тоже нравился. Потому что когда она смеялась, это было по-настоящему, а не как принято у аристократов. Кажется, она просто не умела наиграно смеяться.
— Из него такой же лев, как из меня пес и гриффиндорец, — хмыкнул мальчик, однако на его лице расползалась предательская улыбка.
— Твои собственнические наклонности обсудим следующим летом, — насмешливо сказала она, а затем ее взгляд вновь уткнулся в страницы какого-то древнего фолианта. И только сейчас он понял, что от нее безумно пахнет книгами и чернилами. Кажется, теперь он никогда не сможет нормально писать или читать, не думая при этом о ней.
— До тех пор, пока ты носишь фамилию Лайт, ты моя, — закинув ногу на ногу, безапелляционно заявил он.
— А если моя фамилия будет Блэк? — быстро взглянув на него, спокойно спросила она.
— Кто же женится на друзьях? — выгнул бровь он, невольно проведя пальцами по коротким волосам.
— Кто же заявляет права на чужую невесту? — в тон ему спросила она, точно так же подняв бровь.
Несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза. Этот разговор явно получился неловким. Пока такого не происходило. И как исправлять положение, он понятия не имел. И кто его дернул развязать продолжение этой темы? Мог бы и промолчать!
— Не обращай внимания, — внезапно произнесла она, отводя взгляд. — Женщины всегда слишком много болтают. Не обязательно слушать их вздор.
— Извини, если тебе не нравится, я не буду тебя так называть, — нахмурился мальчик, чувствуя себя до отвратительности нелепо. Она оправдывается перед ним. Разве друзья должны оправдываться? — Если ты так и не найдешь себе подходящего жениха, то я не буду против, — чуть подумав, прибавил он, надеясь хоть так исправить свою оплошность. Слова всего лишь слова, они не обязаны быть правдой. И она словно понимает, улыбаясь уголком губ.
— Мне нравится! Я не против!
***
Имбирное печенье на вкус оставалось все таким же неприятным. В сочетании с теплым молоком — все таким же странным и непонятным. Но уж лучше это печенье, чем продолжать пить. В первые несколько дней все на него странно косились во время ужина, когда привычный стакан янтарного напитка сменился кружкой с белой и более густой, нежели виски, жидкостью. Даже Молли открыла рот от удивления. И только Римус облегченно выдохнул, словно кто-то освободил его от непомерно тяжелой ноши. Кажется, все были уверены, что Сириус пытается их надуть. Даже Грозный Глаз недоверчиво косился в его сторону. Но сказать что-либо никто так и не решился. В последующие дни их смирения Сириус принялся выискивать книгу с рецептами, которую его мама отобрала у Андромеды, заявив, что благородной леди не пристало возиться на кухне, подобно неопрятной домовихе. Казалось, что с того момента прошла небольшая вечность. Эта вечность вообще разделила всю его жизнь на «до» и «после» Азкабана. И это был прекрасный повод начать новую жизнь и исправить старые ошибки. Только пока он смутно понимал, как именно это сделать. И для начала решил полностью изменить свой образ жизни. Физические нагрузки ему точно не повредят, а то он слишком разнежился, погрузившись в себя и свои переживания. Римус определенно прав: мир еще стоит. А чтобы его как-то изменить, нельзя просто сидеть и ждать какого-то озарения, нужно действовать. — Дамблдор о тебе беспокоится, — как-то вечером заметил Римус, помогая ему привести книги в надлежащее состояние и расставить их в нужном порядке. — Его несколько тревожит то, что ты так резко изменил свое поведение. — Значит, ему больше нравилось, когда я был пьян? — насмешливо спросил Сириус, пытаясь починить корешок книги. Бытовые чары ему давались до безумия плохо, поэтому он и предпочитал делать все руками, а не при помощи магии. — Разве не он первым начал сверлить мне голову своими наставлениями, в которых завуалировано просил бросить пить? — Но согласись, Бродяга, это действительно выглядит странно, — пробормотал Римус, забирая у него книгу. — Ты все лето игнорировал его слова, а как только все покинули твой дом, сразу же перестал пить и начал заниматься собой. Это действительно вызывает кое-какие подозрения. — Не стоит искать подвох там, где его нет, — фыркнул Сириус, расставляя книги. — Кстати, почитай вот это, тебе пойдет на пользу, Лунатик, — заприметив книгу об описании судеб некоторых оборотней и вытащив ее с полки, пробормотал он. — Точно никакого подвоха? — взяв протянутую книгу, настойчиво спросил Римус. — А я так надеялся, что хоть ты не будешь доставать меня идиотскими вопросами, — обреченно вздохнул Сириус, начиная понимать, к чему клонит его друг. — Я просто подумал, что если я буду продолжать упиваться жалостью к себе и постепенно гнить в этом доме, то это вряд ли как-то решит мои проблемы. Я просто послушал тебя, Лунатик! — Это-то мне и кажется странным, — пробормотал Римус, рассматривая книгу. — Ты меня никогда не слушал. — Слушал, но поступал так, как считал верным, — пожал плечами Сириус. — Пожалуй, это было одной из моих главных ошибок. Мне стоило хоть иногда прислушиваться к твоим словам. Увы, ум приходит с опытом, а того приводят ошибки. — Встретив какой-то непривычно изучающий взгляд карих глаз, он вопросительно выгнул бровь, замерев у полки так и не поставив книгу на место. — А ты повзрослел, Сириус, — как-то странно произнес Римус, словно сам еще плохо верил в собственные слова. — Ты знаешь, чем пахнут взрослые? — отвернувшись от него, спросил Сириус, но тут же сам ответил на этот вопрос, не давая другу времени его обдумать: — Они все пахнут одинаково: горькой полынью, дешевыми духами и тоскливым алкоголем. Ты не поверишь, но когда я вернулся с вокзала, то понял, что от меня пахнет почти так же. — Он тяжело выдохнул и обернулся к другу. — Не хочу быть таким же угрюмым и мрачным, как вся эта серая масса именуемая странным и плохо понимаемым нами словом: «взрослые». Я понял одно, Римус: я хочу жить, а не существовать! — Теперь ты больше похож на того Сириуса Блэка, которого я знал, — улыбнулся Римус, не пытаясь прервать их зрительный контакт. — Больше не смей уходить так далеко, Бродяга. Боюсь, в следующий раз я не успею тебя вернуть. — Если я верну свое счастье, то тебе больше не придется меня спасать, — усмехнулся Сириус, откинув со лба челку. — Было бы неплохо, если бы она по-прежнему носила фамилию Лайт, — тихо пробормотал он, бросив взгляд в сторону окна. — Я бы мог попробовать ее найти, — внезапно предложил Римус, привлекая к себе внимание. — Ну, или узнать, где ее можно найти. — Нет уж, я не собираюсь никому ничего о ней рассказывать, — буркнул Сириус, мрачно взглянув на друга. — Мне просто нужно подобрать правильные слова. И в этот раз они должны быть искренними и значить намного больше, чем всего лишь игра символов и звуков.***
— Сириус, ты хорошо себя чувствуешь? — тихо спросила Молли, растерянно наблюдая за работой хозяина дома. Сириус подумал, что ему не нравится этот увядший сад и гнилая беседка, поэтому решился на крайние меры: оживить это место. — Может, тебе стоит прилечь? — с долей беспокойства предложила она. — У меня нет сил лежать, — не отрываясь от своего занятия, фыркнул Сириус. — Понимаешь, мне просто необходимо чем-нибудь заняться, необходимо потратить свою энергию, иначе я действительно сбегу. А ты же этого не хочешь, верно? — Он быстро взглянул на растерянно замершую перед входом женщину. — Что ты задумал? — прищурилась Молли, видимо, найдя в его словах что-то настораживающее. — Как только ты уйдешь, я перелезу через стену и отправлюсь в Австралию, — своим самым серьезным тоном ответил Сириус, отвернувшись от собеседницы. — Оттуда я вернусь с девушкой, которая станет хозяйкой этого дома и заставит тебя закрыть рот и не возмущаться, потому что как только я на ней женюсь ты никем и ничем здесь командовать не сможешь. — Он замолчал, оттерев тыльной стороной ладони пот со лба. Решив, что сейчас в саду подозрительно тихо, Сириус все-таки выпрямился и обернулся. Молли стояла все на том же месте, беспомощно открывая и закрывая рот, не находя слов, чтобы хоть как-то ему ответить, произнести хоть какое-то нравоучение. Она совершенно не понимала пустоты его слов. А он не понимал, как сильно наполнил их смыслом, скрытым от других, но открытым для него. Выходит, только один человек в этом мире понимал его. Потому что они многое произносили вслух, но разговаривали взглядами. Звуки нужны были лишь для того, чтобы создавать видимость беседы для окружающих. — Женщины действительно очень много болтают, — усмехнулся Сириус, обводя взглядом слегка оживившийся сад. Даже осенние цветы робко подняли бутоны, потянувшись к солнечному свету. — Наверное, именно поэтому они так много значений придают словам, а не поступкам. — Он насмешливо взглянул на растерянную женщину и, больше не сказав ни слова, прошел мимо нее в дом.***
Лето было дождливым и мрачным. Большую часть времени мальчик занимался тем, что старался найти побольше информации об оборотнях и изучить побольше заклинаний. Регулус его избегал. Родители недовольно хмурились. На рождественских каникулах он разругался со всеми своими родственниками и теперь был в семье белой вороной. А если точнее, то единственным гриффиндорцем среди одних слизеринцев. Как это получилось, он сам понимал довольно смутно. Просто, надев Распределяющую Шляпу, он понял, что совершенно не горит желанием оказаться за одним столом с Малфоем, Ноттом, Розье и другими малоприятными личностями, к которым смело можно было отнести и странно-бледного, крючконосого мальчика, которого он и Джеймс Поттер наградили весьма нелестным прозвищем — Нюниус. Ему хотелось сбежать из этого дома, вновь встретиться с новоприобретенными друзьями. Особенно сильно хотелось увидеть Джеймса. Он даже приглашал его в гости на каникулах. Но он под домашним арестом. Еще не хватало, чтобы наследник благородной семьи якшался с какими-то Поттерами, не считающими маглов грязью. А то, что эти самые Поттеры родня Блэков, никого не волновало. Все успешно об этом позабыли, потому что в их семье не место подобным личностям. Внезапно кто-то пять раз постучал в дверь. Мальчик чуть не грохнулся с подоконника от неожиданности. Сердце ухнуло куда-то вниз, на мгновение потерялось дыхание. Но уже через секунду он вскочил на ноги, кинув книгу на кровать, и направился к двери. За дверью стояла мисс Лайт в своем неизменном платье ярко-желтого цвета. За год она сильно выросла и теперь оказалась выше него, почти как Нарцисса. В еще более длинных локонах запутались капельки дождя, которые блестели в отсветах горящих свечей. Она была все такой же бледной, но тонкие пальцы и лицо покрывал неровный, почти незаметный загар. Выдохнув, он отошел в сторону, позволяя ей пройти в комнату. Небольшой каблук с громким стуком встречался с полом, она молча опустилась в свое кресло, слегка улыбнулась, словно пытаясь вспомнить, как это делается. Мальчик опустился на пол, продолжая рассматривать ее. И вроде она не сильно изменилась, а было такое ощущение, словно они не виделись целую жизнь, за которую он успел забыть, как она выглядит. А ведь был тот момент, когда он действительно совершенно позабыл о ней, когда он так погрузился в свою новую жизнь, что решил послать все связанное с прежней куда-нибудь подальше. — У тебя стало ярче, — спустя минут пятнадцать молчаливого созерцания друг друга тихо заметила она. — Ты прекрасно вписываешься в обстановку, — невесело усмехнулся он, невольно окинув комнату взглядом. Кровать была застелена красным покрывалом, на стене развешан герб Гриффиндора, а полосатый галстук тоскливо выглядывал из чемодана, стоявшего у стены. Зачем он все это сделал? Просто ему хотелось, чтобы все смирились с его факультетом. Но все только еще больше злились, неправильно расценив его действия. — Они меня не слышат! — тихо произнес он, опустив взгляд. — Может, они слышат другое значение в твоих словах, — предположила она, переведя взгляд на окно. — Нет, они просто не хотят слышать, — буркнул он, поднявшись на ноги. — Они не хотят понять, что все эти стереотипы беспочвенны. Да, Салазар Слизерин набирал себе учеников из благородных домов, но ведь тогда было Средневековье. Может, ему просто хотелось учить уже немного образованных детей. А вот Годрик Гриффиндор обучал рыцарей. Храбрость, доля безрассудства, самоотверженность и расчетливость — именно такими качествами должен обладать хороший воин. А кто сказал, что среди знати не было настоящих рыцарей? — Он досадливо поморщился, подойдя к окну. — Со временем названия факультетов приобрели иное значение! — У слов много значений, Сириус, — взглянув на него, улыбнулась девочка. — А чтобы понять, какое из них верное, нужно слышать, а не просто слушать. А для того, чтобы кто-то слышал, не обязательно говорить что-то вслух. — Спасибо, что не отвернулась! — сглотнув, прошептал он, глядя в ее глаза, ставшими светлее от прокравшихся в комнату лучей солнца, робко выглянувшего из-за туч. — Надеюсь, мы всегда сможем слышать друг друга, радость моя, — вздохнул он, невольно любуясь игрой света в ее волосах. В ответ она только тепло улыбнулась. И эта улыбка значила для него намного больше всех слов этого странного мира.***
Волосы все еще черные, но если присмотреться, то можно заметить едва различимые в этой черноте длинные серебряные нити. Их немного, но и этого достаточно, чтобы Сириус понял: он стареет. Когда-то яркие серые глаза теперь потускнели, словно покрылись матовой белой пленкой, из-за которой иногда пытается прорваться прежний цвет, но продолжает терпеть неудачу. Нет того заводного блеска во взгляде, нет тех хитрых смешинок на дне глаз, нет той жажды жизни. Под глазами залегли тени, он слишком мало спит в последнее время. Губы тонкие, бледные с треснувшей кожей уже не растянуты в задорной улыбке, даже не приподнят уголок губ в насмешливой ухмылке. Абсолютно черные усы и борода только еще больше старили его. И морщины… Слишком много морщин! Сам он просто непозволительно худ. И если раньше рост только улучшал его форму, делая его стройнее, чем он был, то теперь из-за такой высоты ему кажется, что он перегнал в худобе не только Снейпа, но и инферналов. Кожа бледная, покрытая разными шрамами, от которых не получилось избавиться. Ни грамма живого веса, сплошные кости и жилы. Сириус даже удивлен тем, что каким-то образом смог переплыть Северное море и добежать до Хогвартса. И как он не развалился? — Почему они все считают, что я все еще красив? — рассеянно пробормотал Сириус, проведя ладонью по колючей щеке. Желание побриться не возникало уже около двух недель. Он вообще не хотел смотреть на себя, но почему-то уже десять минут пялится в зеркало, пытаясь найти в собственной внешности как можно больше изъянов. Было это каким-то странным, мазохистским удовольствием — все больше убеждаться в том, что он не такой, каким его видят все остальные. И он даже не знает, чья в этом вина: старости или Азкабана, а может, жизни в бегах. Скорее всего, виноват он сам, потому что даже не пытается привести себя в надлежащий вид, стать более похожим на настоящего Сириуса Блэка, а не только на его тень. Натянув на себя рубашку и застегнув несколько нижних пуговиц, Сириус покинул ванную и направился на кухню, гадая, кто сегодня будет у него в няньках. Должно быть, Молли рассказала всем о его пустых словах, потому что теперь в доме обязательно оставался кто-нибудь из Ордена. И этот кто-нибудь всегда придумывал какое-нибудь нелепое оправдание своему присутствию. Сириуса радовало одно: все по-прежнему его побаивались. А это означало, что никто не станет задавать ему ненужных вопросов, пытаться расшевелить или что-нибудь в том же духе. Это могли сделать только Римус или Тонкс, но они пока ни разу не оставались дежурными, поскольку были немного заняты своими заданиями. Войдя на кухню, Сириус с некоторым удивлением понял, что сегодня компанию ему составит Эммелина Вэнс. Эта молчаливая девушка ему нравилась намного больше многих членов Ордена Феникса. Не сказать, что она его боялась, но по какой-то причине старалась избегать. У него даже было кое-какое предположение причины этого ее нежелания как-то пересекаться с ним. — Доброе утро, Лина! — бодро произнес Сириус, направившись к плите. В последнее время еду начал готовить Кикимер, и это слегка напрягало. Но пока все было относительно нормально, если не считать того, что этот домовик по-прежнему ругал непутевого хозяина. — Привет, Сириус! — вздрогнув, выдавила Вэнс, удивленно и как-то печально взглянув на него. Сириус усмехнулся, но больше ничего не сказал, опустившись на стул. Его всерьез беспокоил вопрос: почему он так худ, если так много ест? Это было как-то ненормально. Неправильно и нелогично. Иногда его это забавляло, иногда бесило. Он разучился понимать самого себя. С ним происходило нечто подобное каждое лето, когда его запирали в этом доме, а она не появлялась рядом. Он не мог найти себе занятия, не мог понять, чего хочет от себя и путался в собственных мыслях и словах, срываясь на крик в разговоре с матерью. Бездействие его убивало, но всем родным было на это плевать. И сейчас всем плевать, потому что он не может им объяснить. Они не умеют слышать! — Ты все еще работаешь в саду? — внезапно спросила Вэнс, оторвав его от этих путанных размышлений. — Мне это запрещено? — с вызовом спросил Сириус, переведя на нее взгляд. Она тут же отвернулась, уставившись на книгу, которую сжимала в руках. Он почему-то зацепился за мысль, что у нее темно-карие, почти черные глаза. — Я просто хотела предложить свою помощь, — тихо произнесла Вэнс, разглядывая стену напротив. — Это предложение касается только сада? — добавив в голос игривых ноток, обаятельно улыбнулся Сириус. Вэнс как-то странно оценивающе посмотрела на него, задумчиво прикусила губу и отрицательно помотала головой. Взмахом палочки отправив посуду в раковину, Сириус поднялся на ноги, зачем-то одернув вниз свою рубашку и пригладив еще немного влажные волосы, убирая их назад. — Пойдем! — коротко бросил он, направившись к двери. Мимолетное желание — именно так можно обозвать то, что сейчас происходит у него внутри. Ему было скучно и вместе с тем плохо, хотелось хоть чего-нибудь. Хоть как-нибудь избавиться от сгрызающей его изнутри тоски и набраться сил взять в руки перо и написать ей. Он все равно ничего не потеряет. Но осознание этого не помогало ему подобрать нужные слова — Сириус отправил в огонь уже десяток неудачных вариантов. — И зачем мы пришли в этот зал? — прерывая ход его скачущих мыслей, несколько нервно спросила Вэнс. Она прижимала к груди книгу, словно надеясь, что та каким-то образом защитит ее. — Ты ведь предложила мне помощь, — насмешливо заметил Сириус, взмахом палочки заставляя магический проигрыватель заработать. — Мне нужен танец, — обернувшись к девушке, заявил он. — Один тур вальса. Это ведь не сложно! Несколько секунд она пристально вглядывалась в его глаза, будто считая, что сможет проникнуть в его мозг и выяснить, что он задумал. А Сириус просто хотел вспомнить, каково быть живым. Хотел вспомнить ее легкую поступь, тихий стук каблуков и покорность его движениям. Эммелина была чем-то похожа на нее: молчаливая, гордая, уверенная в себе и кареглазая. Вероятно, она тоже умела слышать, потому что при первых звуках музыки Вэнс положила свою книгу прямо на пол и подошла к нему. Мышцы довольно быстро вспомнили заученные с детства движения, даже губы растянулись в стандартной улыбке, а в голове действительно зашевелились старые воспоминания: мелькающие пестрой лентой юбки, одинаковые улыбки на лицах и ничего не выражающие взгляды. И она… стройная, высокая, в бальном платье с открытой спиной, в темно-карих глазах смешинки, на губах играет настоящая улыбка, а завивающие локоны так и норовят упасть ей на лицо. Она не бледная, успела загореть этим летом, но о том, как именно, известно только ему. И он собственнически прижимает ее к себе, хриплым шепотом говоря ей в ухо какую-то чепуху о сегодняшних гостях. Иногда он говорит, что она сегодня непозволительно красива, что платье у нее какое-то особенное, что она слишком часто о чем-то задумывается, становясь печальной и рассеянной. Пока он что-то болтает, его пальцы беззастенчиво скользят по ее спине, иногда спускаются ниже пояса, на что она только тихо фыркает, не больно дергая его за волосы… Музыка внезапно стихла. Сириус замер и тяжело выдохнул. Он даже не заметил, что успел прижать свою партнершу так сильно к себе, не заметил, что его ладонь соскользнула ниже, чем положено. Тяжелое дыхание Вэнс оседало у него на ключицах, которые обнажал незастегнутый ворот рубашки. Она почему-то не вырывалась, не пыталась его оттолкнуть. И он не пытался, уткнувшись носом в ее волосы и вдыхая запах ее духов: пахло горной лавандой и талым снегом. — Как-то летом мы с Джеймсом и Римусом были в горах, — тихо прошептал Сириус, позволив себе запустить пальцы в ее густую шевелюру. — Там воздух совсем другой, им просто невозможно надышаться. Он настолько наполнен кислородом, что прошибает насквозь и кажется, словно ты задыхаешься. И ты глотаешь этот воздух, пытаешься заставить себя успокоить дыхание, но чувствуешь себя утопающим, потому что до этого момента дышал лишь затхлым запахом города. — Он невесомо коснулся губами ее уха, чувствуя, как напряглось тело, прижатое к нему. — Мне нравится твой запах, — хрипло произнес Сириус, оставляя поцелуй ниже уха. Ее пальцы сжали его рубашку, но она по-прежнему не предпринимала попыток отстраниться. — Красивая девочка с красивыми глазами! — Он провел пальцами по ее позвоночнику, заставляя ее выгнуться и сильнее прижаться к своему телу, и потянул вниз за темные волосы, заглядывая в потемневшие глаза. Несколько секунд они изучающе смотрели друг на друга, словно пытаясь понять, чего хочет каждый из них. Эммелина первая прильнула к его губам, чуть привстав на носочки и притянув его к себе за плечи. Ее губы мягкие, теплые, влажные. И он ответил на ее робкую попытку проникнуть языком между его губ. И Сириусу еще хотелось оттолкнуть ее от себя, потому что он понимал, насколько все это неправильно. Но он лишь крепче прижал ее к себе, задыхаясь и дыша одновременно. И стало плевать на какие-то правила и моральные устои. Сейчас значение имеет лишь желание тела, лишь желающая вырваться наружу энергия. И он даже не кажется себе таким противным, каким видел себя в отражении. Он не настолько благороден, чтобы не воспользоваться выпавшим случаем. Ему не привыкать к ничего незначащим мимолетным связям.***
В квартире было душно несмотря на то, что все окна были открыты. С улиц доносился привычный городской шум. Юноша снимал эту квартиру уже неделю и вполне неплохо успел в ней обжиться за столь короткое время. От попытки снять комнату в каком-нибудь магическом трактире он сразу отказался, решив не попадаться лишний раз хоть кому-нибудь из волшебников. О его побеге с собственной помолвки, без сомнений, было известно всем чистокровным магам, даже не знакомым с ним лично. Но ему было плевать, потому что теперь он наконец-то был действительно свободен и мог делать все, что ему хотелось. Ну, почти все!.. — Надолго тебе денег не хватит, — отрывая его от созерцания соседнего дома, произнес женский голос. — Как ты собираешься продолжать покупать еду и снимать эту квартиру без финансового обеспечения? — Во-первых, я живу здесь бесплатно, — усмехнулся юноша, повернувшись к девушке, сидевшей на его кровати. — Точнее, я расплачиваюсь тем, что позирую. Хозяйка этой квартиры художница! — Он задумчиво скользнул взглядом по ее фигурке и с усмешкой прибавил: — Позирую обнаженным! — И сколько лет этой художнице? — подняв бровь, ровно спросила девушка, но вот блеск в ее глазах его слегка позабавил. — Между прочим, ты несовершеннолетний. А детская порнография карается законом. — Я сказал ей, что мне уже есть восемнадцать, — фыркнул юноша, слезая с подоконника. — А ей около тридцати, она одинока и очень печальна. — А что насчет еды? — отводя от него взгляд, спросила она. — Или она еще и подкармливает тебя? — ехидно поинтересовалась она. Так она с ним еще никогда не разговаривала. — Ты ревнуешь? — нахмурился он, подойдя ближе. — Мы ведь только друзья, разве нет? — Друзья, — кивнула девушка. — И любовники, когда тебе надоедают остальные, — усмехнувшись, прибавила она, подняв на него взгляд. — Я просто беспокоюсь за тебя, Сириус. Твоя развратность ни к чему хорошему не приведет. И я говорю это тебе не как девушка, а как друг. Можешь разозлиться на меня, но друзья должны говорить друг другу правду. И правда такова: ты ведешь себя как шлюха, только в мужском обличии. — Она пристально посмотрела ему в глаза, чуть вздернув подбородок, будто ожидая удара. Он сглотнул и отвернулся от нее, чувствуя в груди глухое раздражение. Вот только оно явно было вызвано не ее откровенностью. Он и сам понимал, что ведет себя до ужаса неправильно. Пожалуй, высказанное ею сравнение вполне подходило. Его раздражало то, что об этом ему говорит девушка, которая ведет себя почти так же, как он. Разве не она рассказывала ему этим летом об очередном парне, с которым она рассталась? Разве он ее за это осуждает? И чем дольше он представляет себе очередного идиота, посмевшего прикоснуться к ней, тем больше ему хочется убить его. И приходится постоянно одергивать себя, пытаться как-то отвлечься, забыться… Он вздрогнул, когда ее пальцы коснулись его плеча. Она обошла его и заглянула в глаза, одним взглядом говоря, что она не оставит его, что поможет. Он и сам понимал, что нельзя продолжать вести такой распутный образ жизни, но взять себя в руки не получалось. — Я не благородный рыцарь, чтобы не воспользоваться выпавшим случаем, — прошептал он, уткнувшись лбом в ее плечо. — Я лишь прошу тебя не опускаться до такого уровня, — с ноткой нежности в голосе, произнесла она, перебирая пальцами его волосы. — Добродетель не наш удел! Слышишь? — Значения есть не только у слов, — обнимая ее за талию, невольно улыбнулся он. — Понимаешь? Им никогда не нужно будет произносить ответы вслух, потому что они пропускают многие слова, слыша их сердцами. Для кого-то это странно и непонятно, но они так не считали, потому что знали: они помогут друг другу остаться людьми и не поддаться развратности этого мира.***
Потолок весь в трещинах, обои потемнели и местами отклеились от стен. В этой комнатке вообще ужасно пыльно, но достаточно уютно. Вот только запах… Сириусу казалось, что теперь его легкие навсегда пропитались запахом пота и секса. Возникло желание как следует ударить себя, но шевелиться было лень. Вот уже десять минут он просто лежит и рассматривает этот потолок, иногда кидая взгляд на лежащую рядом женщину. Вэнс молчала и тоже смотрела в потолок, теребя край одеяла, сползшего ей на живот и оголившего упругую грудь. Вздохнув, Сириус прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на собственных ощущениях. В конце концов, у него никого не было уже четырнадцать лет. Наверное, это очень много, хотя в Азкабане ему казалось, что уже прошло лет двести. Как же сильно он удивился, узнав, что это были лишь двенадцать лет его пожизненного заключения. И все же, двенадцать очень много, а четырнадцать еще больше. Ощущения были странными: телу приятно, сердцу больно, душе невероятно стыдно, а мозгу морально неуютно. Кажется, он действительно отвык от таких связей, как бы странно это ни звучало. И что он теперь ей скажет? Как объяснит свое поведение? Девушка как-то слишком тяжело вздохнула и поднялась с кровати. Повернув голову, Сириус молча наблюдал за тем, как она одевается, старательно не глядя в его сторону. Может, ему стоит извиниться?.. Но ей ведь было хорошо, она же первая потащила его к ближайшей комнате, она не позволила ему отступить, когда он в нерешительности замер, рассматривая ее полностью обнаженную и возбужденную. Наверное, он виноват в том, что называл ее другим именем, что смотрел в ее глаза, а видел совершенно другие. Он был с ней, но при этом думал о другой девушке. Это должно быть обидно! Разве нет? — Лина! — хрипло произнес Сириус, чуть приподнявшись на локтях. Во рту сухо и в горле тоже настоящая пустыня. Она замерла и очень медленно повернулась к нему, стыдливо краснея. — Извини… — А дальше он слов не помнит, а она только покачала головой и чему-то улыбнулась. — Я тоже думала не о тебе, — тихо произнесла она, направившись к двери. — Так что, мы квиты! — А он любил тебя, я это точно знаю, — выдохнул Сириус, упав обратно на кровать. — Так любил, что стал Пожирателем Смерти? — грустно улыбнувшись, спросила Вэнс, вновь взглянув на него. — Вы, Блэки, очень странно понимаете слово любовь. — Это пустое слово, — фыркнул Сириус, подложив руку себе под голову. — А люди придают ему слишком много значений, в особенности представительницы женского пола. Эммелина как-то очень внимательно на него посмотрела, будто услышав от него нечто жизненно важное. Ему такой взгляд не нравился, обычно, после такого взгляда его начинали преследовать неприятности, а если точнее, то без ума влюбленные в него девочки, которые могли быть даже хуже неприятностей, когда вспоминали о существовании любовных напитков. Вэнс тем временем открыла дверь комнаты и взмахнула палочкой. Через минуту ей в руки опустилась книга, которую она оставила в бальном зале. — Думаю, она покажется тебе интересной, — кинув книгу на кровать, произнесла Вэнс. — Мы с ним оба побоялись сделать верный шаг, — крикнул Сириус ей в спину. Он еще несколько секунд раздражал потолок своим бессмысленным взглядом, а затем, повернувшись на бок, потянулся к лежащей рядом с ним книге. Обложка была простой, темно-зеленой, а на ней золотыми буквами выведено название и имя автора, прочитав которые, он выронил книгу из враз ослабевших пальцев. На обложке было написано: «Хилари Лайт. Значения слов».
