Гордая омега, или запах - это не приговор!

      — То есть, сейчас, — очень тихо переспросил Саске, — где-то в Конохе живут мои племянники? Которых, конечно же, воспитывают настоящими патриотами Селения?       — Сомневаюсь. Саске! Саске, не бесись, ты становишься похож на Наруто. Видишь ли, с этим материалом не все так просто. То ли твой брат какой-то дефектный был, то ли вы, Учихи, сами по себе особенные, но вот не приживается он… материал, в смысле. Зародыши дохнут, и все, а чтобы им хоть как-то развиваться, надо, чтобы мать была ирьенином S ранга с огромным уровнем чакры либо с печатью-накопителем, и с идеальным контролем. Из женщин таких ирьенинов всего четыре штуки: я сама, Цунаде-сенсей, какая-то Хьюга из главной ветви, которая почти не покидает клан, и еще одна, личный ирьенин дайме. Сам понимаешь, кроме меня никому из них нельзя приказать побыть инкубатором ради чужого развлечения. Особенно с риском перекорежить себе чакросистему…       — А ты почему согласилась на это?       — А как я могла отказаться? Я бесклановая, у меня никого нет, никакой защиты. Как я возражу, когда и хокаге, и советники, правители деревни, проникновенно глядя в глаза, рассказывают о долге истинного шиноби? Спасибо и на том, что денег отсыпали, и не заперли куда-нибудь…       Сакура съежилась и опустила голову, снова меняясь.       — Знаешь, Саске, я, наверное, слишком гражданская. Рожать по приказу, чтоб этот скот развлекался… Я так не могу. Я струсила отказаться… и не хочу возвращаться туда. Пусть решают эту проблему, как хотят, без меня. Или джинчурики сменят на более адекватного, или он их сожрет… я… я просто кончусь, если там останусь. Как личность, как профессионал, и вообще… я, конечно, не такая крутая, как ты, не гений, но может, чем-то вам пригожусь. Я все же ирьенин, и неплохой.       — Она сорвалась.       — Да, — Орочимару сидел на краю стола, и задумчиво поглаживал голый живот спящей куноичи. Учиха расхаживал по залу и думал.       С одной стороны, принять бывшую сокомандницу к себе — это все равно, что пустить шпиона. Сорвавшиеся ненадежны и непредсказуемы, как знать, какой фокус может выкинуть искаженная давлением психика. Сейчас она ищет защиты и стабильности у нукенинов, но стоит ей оказаться в новой травмирующей ситуации, и она тут же снова вильнет хвостом…       С другой стороны, Сакуру было жаль. Она ведь и впрямь была беззащитна перед властями Конохи, пусть и не так, как какой-нибудь рядовой чунин, но все же… попробовала бы отказаться — и до конца жизни не вылезла бы из таких миссий, которые из ранга С перерастают в ранг S. Ей нанесли удар те, кто должен был быть защитой. Те, кого она считала своими. И этот удар сломал ее, так быстро, просто и обыденно толкнув к измене. Нарушение приказа, саботаж, выдача тайн селения, сотрудничество с нукенинами… если это выплывет наружу, ее судьба будет решена.       И все это потому, что один ублюдок захотел себе Саске в роли личного раба. Джинчурики, блядь. Оружие деревни, а заодно герой мира шиноби. Конечно, кто будет спрашивать мнения бесклановой куноичи?       — Странно, — пробормотал он. — Почему не вмешалась ее наставница?       — Цу-чан? — Змей издал короткий смешок. — А почему она должна была вмешаться? Она ненавидит ответственность, да и еще… я знаю, как это бывает. Девчонке намекнули, что все это — большой такой секрет, а если она начнет болтать… может и на кунай упасть случайно. Да и ситуация не из тех, которыми хочется делиться. С виду-то все нормально. Ну, забеременела, ну, не хочет говорить, от кого, ну, тяжелая беременность, бывает…       — Так почему она этого нам не сказала?       — Чтоб не тревожить в памяти моменты слабости и страха. Информация-то очевидная, к чему лишний раз вспоминать, — Змей рисовал по животу Сакуры пальцами какой-то узор. — Так, что ты об этом думаешь?       Учиха не знал, что ответить.       Правда, не знал.       Ему внезапно пришло в голову, что если бы не Орочимару, то он сам мог бы оказаться в похожей ситуации. Если бы не ушел из Конохи, если бы о его природе стало известно властям… сраное благо селения. Никто не стал бы возиться с его тренировками и развитием потенциала. Никто не стал бы устраивать грандиозный по сложности и затратности — а он уже знал, сколько стоила работа Орочимару — эксперимент… зачем тратить кучу ресурсов и сохранять боеспособность одного шиноби, если с этого шиноби можно без особых расходов получить много сильных детей? Поступили бы так, как действовал Узумаки — подлили что-нибудь возбуждающее, которое на тело, не прошедшее тренировку имени Змея, подействовало бы просто отлично… подсунули бы партнера… и до свиданья Саске-боевик, здравствуй, «сладенький омежка» из гадостного сна, которым учитель пробуждал его мангеке.       И не было бы очаровательных, воспитанных и умных Змеенышей, уже сейчас напоминающих хорошо организованный боевой отряд, а была бы толпа белобрысых кругломордых полуузумаки, не имеющих понятия о воспитании и личном пространстве, не умеющих слушать кого-либо, кроме себя, и безмозглых во всем, что не касается их собственных хотелок.       — Дура, — внезапно сказал Орочимару. — Я был о ней лучшего мнения…       — Что?       — Вот это, — острый ноготь надавил на живот куноичи, делая видимой какую-то печать. — Зародыш нежизнеспособен. Но здесь встроена реанимирующая печать, и этот элемент, — Змей обвел пальцем связку символов, — Элемент мокутона, тот же, что я встраивал Тензо. Но он не встроен, а выделен, благодаря чему развивается… как паразит.       — Ты хочешь сказать, она сама себе такое сделала? И правда, дура…       — А? Нет, я не о ней. Я имею в виду Цунаде, это ее работа, я разобрался наконец. Дорогая подруга, похоже, решила воспользоваться случаем, чтобы возродить заодно и клан Сенджу. Только вот способностей к научной работе у нее никаких. Как ирьенин она гениальна, но когда речь заходит о генетике, она действует в традициях безумных ученых из книжек. Смешать что угодно с чем попало, если не срастается — накачать чакрой, если по-прежнему не срастается, скрепить печатью. А потом удивляться, что за уродец вышел, и почему он тебя жрет… это надо удалять. Даже не ради девушки, которая может и не пережить рождения паразита. В лучшем случае, получившийся ребенок промучается несколько лет и умрет от патологий чакросистемы, в худшем мы получим на руки человекоподобную чакропиявку… или белого Зецу с шаринганом. Конечно, есть вариант — отправить ее обратно в Коноху, и понаблюдать за попытками вырастить монстрика. Но этот монстрик, когда вырастет, может стать и нашей проблемой… проблемой, с которой будет очень трудно справиться.       — Ты так думаешь?       — Я знаю. Такое, если выживает, потом дает прикурить всему миру. Решай, Саске. Или это твой племянник и я пытаюсь исправить ситуацию хотя бы из любопытства и ради генетического разнообразия… или это все остальное, о чем я говорил. И тогда… — Орочимару изобразил рукой общеизвестный жест сворачивания шеи.       Учиха сел на пол, и обхватил голову руками.       Его племянник… сын Итачи. Это было заманчиво. Призрак, наследие брата, любимого — не смотря ни на что… беречь его от войны, от страха и боли их мира, нести, как воду в ладонях… он вырастет свободным, и сможет стать, кем сам захочет, и может быть, прославит клан Учиха чем-то, помимо безумств и рек пролитой крови. Может быть, станет ирьенином, как его мать. Может, ученым, или писателем, или актером, или певцом… или кем-нибудь еще — мало ли мирных профессий…       Образы племянника и брата в его сознании сливались в одно. Вот Итачи — с улыбкой, веселый, счастливый, и рядом Саске, Сакура, и дети, и учитель…       Такое, если выживает, потом дает прикурить всему миру…       И светлый образ сменился другим.       Ребенок-калека, ребенок-эксперимент. Медицинское оборудование, печати, лекарства. Борьба за жизнь. Странные и страшные способности, достающиеся ценой боли и жутких изменений. Опаска сверстников. Зависть к нормальным детям. Он умный, однажды он докопается до правды о своем происхождении.       Он Учиха — он захочет мстить за свое уродство. С истинно учиховским размахом — сперва Конохе, а потом и тем, кто выхаживал его. В память о брате? Из жалости, из любопытства? Не важно! Он будет в гневе на тех, кто заставил его жить таким, каким он станет — уродом.       Да, сильно потом он может понять их и принять себя. Но до того… биджу с Конохой, но ведь и дети Саске попадут под удар. Змееныши…       Вот — уже взрослые, красивые, сильные… мертвые. Убитые ублюдком предателя, которого считали братом, из которого их отец пытался сделать нормального человека.       — Сэнсэй… вы уверены в своем диагнозе?       — Процентов на девяносто уверен, — Змей еще раз прогладил живот куноичи, наклонился, пройдясь языком. — Сам понимаешь, нельзя исключать вероятность случайности, которая вывернет все мутации в положительную сторону, создав просто очень сильного шиноби с редкостными способностями, без побочных эффектов в виде нарушений психики и здоровья… а также влияния личности. Может быть, это дитя окажется сильным духом и волей, благородным, все понимающим и прощающим… воплощением Будды на нашей многострадальной земле. Которое, несмотря на страдания душевные и телесные, будет нести нам добро и мир… дай-то боги, чтоб не способами Пейна и твоего дорогого предка.       Вот так. Вот тебе, Саске, честный ответ. Заставишь ли ты ребенка Итачи жить и мучиться ради эгоистичного желания что-то ему, мертвому, доказать? Рискнешь ли ты своими детьми ради этих десяти процентов? Рискнешь ли жизнями доверившихся ради призрачной памяти о брате?       Раскаянье убийцы не воскрешает мертвых. Что с того, что этот ребенок, сотворив непоправимое, спустя много лет все поймет и пожалеет?       Наверное, этот выбор — карма. Воздаяние за то, что когда-то он равнодушно отказался от ответственности за тот зародыш в банке, «идеальное тело». Змей добился своего — изредка Учиха замечал в глазах учителя шаринган. Должен ли он сейчас встать на защиту этого «кусочка жизни»? И рискнуть своими…       Горло перехватило.       Это был всплеск какого-то инстинктивного ужаса и ярости — сам собой вспыхнул шаринган, словно ища, что бы испепелить огнем Аматерасу. Наверное, так и чувствуют себя матери, защищающие детей.       — Второе.       — Хм?       — Я выбираю второе, — выдавил Саске. — Убирайте… это.       И прикрыл глаза, дыша в ритме медитации.