Гордая омега, или запах - это не приговор!

      Со стороны это смотрелось невероятно забавно: милый ребенок, с ногами забравшийся на диван и вертящий в руках большое красное яблоко, и взрослый мужчина, стоящий перед этим ребенком навытяжку, излучая стыд.       — Коноха, значит, — сказал, наконец, ребенок.       Мужчина изучал взглядом узоры на деревянном полу.       — У меня слов таких нет, чтоб сказать все, что я думаю. Ты понимаешь?       — Я… кхм… да, я понимаю.       — Больше ничего не хочешь сказать?       — Я виноват, — тихо прошептал мужчина. Сенджу Буцума с легким весельем пронаблюдал, как краска заливает белую кожу младшего сына: лицо, уши, шея, плечи… владея ирьедзюцу, Тобирама умел и контролировать такие вот реакции, но это тело, новое, выращенное каким-то странным способом, пока плохо подчинялось техникам.       — Спасибо и на том.       Удивленный взгляд. Ну да, раньше он объяснил бы подробно, какой идиот его сын, мог бы отвесить затрещину, мог бы отправить делать какую-то неприятную работу…       Мог бы что-нибудь такое сделать и сейчас.       Если бы прежде не поговорил с Хаширамой…       — Сядь. Нет, не на пол, садись рядом.       Маленькая хитрость: не противопоставлять себя сыну, а оказаться как бы на одной стороне. Правда, такое работает только, если собеседник и сам настроен на разговор и готов слушать…       Торопливо и неловко Тобирама опустился на диван. На отца он старался не смотреть: и жутко было, и тяжело. Жутко видеть знакомый взгляд на незнакомом детском лице, и тяжело ждать, когда он повторит вопрос, уже прозвучавший от Саске Учихи.       «Вы создавали деревню ради жизни своего клана — и где этот клан теперь?»       Где твоя семья, Тобирама Сенджу? Хокаге должен защищать деревню, Коноха и есть семья для того, кто назвался Тенью Огня…       Красивые слова. Такие правильные.       — Я пытался в этом разобраться, — ровно сказал Буцума. — Не сумел. Это… кажется правильным на первый взгляд. Но, поправь меня, если я ошибаюсь. Коноха — это союз кланов?       — Да.       — А кланы объединились по доброй воле? Сами подумали, и решили, что им лучше собраться в единый кулак, и никто не ставил им ультиматумов: присоединяйтесь, или устроим вам неприятности?       — Да, то есть, мы просто перечисляли плюсы и минусы. Были и те, кто отказывался… и еще Мадара говорил…       — Ни слова о Мадаре.       Это прозвучало настолько жутко, что Тобирама невольно дрогнул.       — И об Учихах вообще, — добавил отец. — Мы говорим о другом. Кланы объединились ради… как это сейчас говорится… улучшения качества жизни, да. Или как там вещал твой старший брат — чтоб дети не погибали на войне?       — Да.       — Иными словами — для защиты себя.       — Да.       — И заключали договор. Я его читал — красивый свиток, большой. И составлен толково.       — Спасибо…       — Да… но вот что мне скажи, Тобирама — там был хоть намек на то, что кланы должны защищать деревню ценой своего существования?       Вот оно.       Тяжелее всех ударов.       Больнее всех ран.       Страшнее всех пыток.       Разочарование.       И не оправдаться. Виноват, страшно виноват, не справился, подвел… хуже, чем подвел — предал.       — Ладно, — Буцума вздохнул, подбросил яблоко, и в ладонь оно упало уже очищенным и разрезанным на две половины. Филигранный контроль техники Ветра. — Держи. Я рад, что ты понимаешь, в чем заключается мое недовольство. Но боги милостивы к нам — у нас есть шанс все исправить.       Тобирама внимал, стараясь жевать беззвучно.       — Мир изменился, и в этом новом мире мы должны удержаться сами, возродить наш клан, и возвести его к вершине. Ты уже видел новых Учих? Я видел, и мне было горько. Мы еще успеем их догнать, чтобы идти вровень, но это не отменит того, что этот шанс получен только благодаря чужому великодушию. Поэтому, Торью, включай мозги и начинай думать, как быть, чтобы мы остались в долгах хотя бы по пояс, а не по шею.       — Но Учихи…       — Тобирама. Ты знаешь, я иногда жалею, что согласился скрывать твою природу. Потому, что лучше бы ты был занят своими детьми, чем лез поддерживать своего брата в этой странной идее, где жизнь клана заменилась каким-то размытым «благом деревни». Что это такое, скажи? Потому, что крепкие стены, мощеные улицы, больницы и школы — это благо не деревни, а людей, в ней проживающих. Клан Сенджу в Конохе больше не проживает, следовательно, благо Конохи клана Сенджу не касается. Конечно, мы могли бы вернуться, — мягко сказал он, жестом останавливая вскинувшегося Тобираму. — Может быть, нас бы приняли из большого уважения к тебе, и та череда трагических несчастных случаев, оставившая от нашего клана одну безответственную девицу, не повторилась бы снова. Но это означает — предать тех, кто вернул имя Сенджу в мир. Даже если их фамилия — Учиха…       — Ты больше не… ненавидишь их?       — Этих детей мне не за что ненавидеть. А вот как раз моему новому… отцу… есть, за что не любить наш клан, особенно, после твоих речей. Философия Хаширамы ему жизнь испаскудила. И если он нашел в себе силы на великодушие, то мне и подавно стоит быть мудрее.