Гордая омега, или запах - это не приговор!

      — Жениться? Ты серьезно? Ну, надо же! И ста лет не прошло!       Мадара веселился, а Тобирама мечтал провалиться сквозь землю. Или изобрести технику, поворачивающую время вспять, чтоб не писать эту идиотскую записку, не стоять столбом перед ржущим Учихой… и вообще, придумать другой способ! С чего он решил, что слова отца — это намек? Как будто не знал, как отреагирует этот Учиха. Поэтому — пожать плечами, и выйти, равнодушно бросив:       — Что ж, если ты против, не смею отвлекать…       Когда обжигающая сенсорику огненной чакрой ладонь поймала его за плечо, он не дернулся — лишь застыл, как под парализующим гендзюцу.       — Стоять.       Его развернули и усадили на диван. Мадара стоял над ним — мгновенно посерьезневший, сосредоточенный и хмурый. И глядел, как умеют глядеть только Учихи — прямо в душу, пристально и тяжело.       — В чем дело? Мне кажется, мы прояснили этот вопрос.       — Тебе это только кажется.       Мадара стоял спиной к окну, за которым садилось солнце — и Тобирама невольно отметил красоту этой картины. Четкий черный силуэт на фоне переливов розовых и золотых красок…       — Вот что, Сенджу. Если ты рассчитывал на другой ответ, не надо было мне расписывать на целый свиток выгоды нашего союза, потому, что даже дети понимают, что сейчас мы вам нужнее, чем вы нам. Я знаю, что ты прекрасно умеешь играть словами, но суть от этого не изменится.       — А как тогда? Прийти к тебе в спальню, раздеться и сказать: бери меня, я весь твой? Я не продаюсь!       — Нет, именно, что продаешься! Этим вот списком! Во имя дере… тьфу ты, во имя будущего клана Сенджу, который ты сам проебал! На хую я вертел такие жертвы и такие выгоды!       — А у вас, что, принято сожительствовать без брака и без договора?       — Мне срать, что было принято в старом клане сто лет назад, потому, что я не собираюсь торговаться со своим супругом! Сделать тебе детей я могу и без этой еботни, — Мадара тряхнул свитком, — и даже вообще без личного участия, спасибо Орочимару. Мне нахуй не надо, чтоб ты лежал и думал о клане, потому, что я тебя тогда пришибу.       — Ты настолько плох в постели, что не можешь заставить любовника думать о себе? — съязвил Тобирама.       — Еще предложи хуями помериться, — настроение Мадары снова скакнуло к спокойствию. — Любимая тема Хаширамы… была. Пойми простую вещь: мне не нужны жертвы. Ты накатал целый свиток мелким почерком, но забыл упомянуть одно — свое собственное отношение к нашему союзу.       — Мое отношение совершенно не важно…       — Мне важно. Давай, как нынче говорят, отделим мух от бенто. Если тебе нужны какие-то выгоды, обсуждай это с отцом, он будет счастлив. Если тебе нужны дети, обсуждай это с Орочимару, он будет в восторге. А если тебе нужен я, учитывай мое желание. Оно простое и незатейливое: от своего супруга я хочу любви, дружбы, поддержки и заботы… прислуживания за столом и снимания обуви я от тебя не требую. Но я хочу, чтобы мне были рады, понял? В доме и в постели. Если ты ночью будешь лежать и думать, как это мерзко, что ты вынужден отдаваться Учихе, а днем маячить по дому с кислой мордой, то я без такого брака прекрасно обойдусь. Решай.       Черновики. Чернила. Кисти. Клочки бумаги, пятна туши. Схемы, планы, картинки.       Профиль Мадары на фоне закатного окна.       Тренировка. Тренировка с Мадарой. Совместная работа.       Черновики.       Хаширама… брат, который ушел в Чистый мир. Когда-нибудь он родится снова, теперь это не вопрос веры, реинкарнация существует, что было доказано их отцом, Таджимой и Орочимару. Но все равно сердце ноет — брат…       Черновики.       И отец — молодой, маленький, с невинным лицом ребенка и порой черными ругательствами на языке, с просветлевшим взглядом и с улыбками — для него, для Таджимы, для Саске, Сакуры, Орочимару и Мадары, для мелких Учих, которые к ним приходили. Так было странно видеть, как Буцума Сенджу улыбается не потому, что так положено, а потому, что действительно рад…       Таджима. Котеныш мелкий, вредный, ядовитый. Старый враг — а теперь смеется, и норовит забраться на голову. Хочешь-не хочешь, а рассмеешься сам, глядя на них с отцом, особенно, когда решили поссориться — один шипит, другой рычит.       Черновики.       Работа. Медицина. Генетика. Новые техники. Новое оборудование. Новое, новое, новое…       И снова это жутковато-завораживающее ощущение — мир вокруг меняется, или они меняют мир? Телефоны, компьютеры…       Черновики.       Тренировка — бой против Мадары, бой вместе с Мадарой, чужая мощь, которую Тобирама едва выдерживает, но все же выдерживает! Справляется! Он не брат, нет, но Мадара и не сравнивает, только ухмыляется, хлопая по плечу.       Ни слова о Хашираме.       Тобирама благодарен за это.       Черновики…       Работа. И «аппарат искусственного рождения», теперь уже не только для Учих — Сенджу тоже его заслужили. Заработали. Пока только один, правда, но главное ведь, что он есть. Они с Мадарой стоят, не глядя друг на друга, и отец ухмыляется, почти, как Таджима, глядя на них…       Черновики.       Течка.       В этом теле она… так странно-легко проходит. Почти незаметно — во всяком случае, не тяжелее простуды, которую взрослому шиноби нетрудно перенести на ногах. Нет нужды запираться в лаборатории и готовить себе специальные препараты. По словам Орочимару прошлые мучения могли быть связаны с гормональным дисбалансом, а новое тело, выращенное с нуля, без следов ран, болезней, отравлений и истощений, работает так, как и должно работать…       Единственной проблемой остаются сны — смутные, жаркие, после которых наутро мокро между ног и стыдно смотреть в глаза Мадаре.       Черновики…       Комок живой плоти в контейнере. Только бы все было хорошо… он нервничает и часто приходит ночью, сидит и смотрит, а потом натыкается на Мадару, стоящего перед аппаратом.       Эту ночь они проводят вместе — пьют чай, молчат и смотрят на то, что связывает их.       Тобирама перечитывает черновики. Переписывает. Сжигает.       И пишет новые.       С Мадарой ему оказалось хорошо молчать. Хорошо работать и драться. А еще он приятно пахнет — яблоками и костром. Уютный, теплый запах.       Но супружество… и то, что он попросил… любовь, дружба, поддержка и забота — как Тобирама сможет это показать?       Черновики.       Секс.       Жарко-жарко-жарко, в голове ни тени мыслей, одни ощущения: руки на бедрах, губы на шее, и чужой член внутри-а-а-ауу-у!       — Тише, — бормочет Учиха.       — Д-дви-гай-ся, — шипит Тобирама, — Быстрее-а-а-ах!       — Не с-спеши…       Сенджу мечется, рвется, а Учиха держит его, не причиняя боли, но жестко ограничивая. И можно орать — в комнате Мадары отличные шумоподавляющие печати, и можно наслаждаться тем, что партнер — не гражданский, которого можно случайно сломать, и тем, что Мадара все делает, как он любит, угадывает, или научился мысли читать, или они так удачно совпали? Неважно. Его волосы, запах дыма, все Учиха пахнут похоже, у всех Учиха одинаковые глаза, в которые проваливаешься, как под лед в северном море, в ледяную воду, в черную бездну, теряя дыхание…       И выныриваешь в сонное, томное утро, в сладкую дрожь и тепло объятий, и ждет их совместный завтрак, интересное дело и молчание, которое они, не сговариваясь, стараются не нарушать.       После этой ночи Тобирама надолго забывает про черновики. Отчасти потому, что становится слишком занят — в мире за пределами их селения начинается суета, в которой следует поучаствовать ради наблюдения и контроля. Отчасти потому, что все как-то устроилось само собой.       Новые войны. Новые враги. Новые знания, прибыль, перспективы…       Сенджу с удивлением обнаруживает, что работать с Учихами — не только с Мадарой, но и со всем новым кланом — невыразимо приятно. Таджима добывает деньги из воздуха, Хеби ассистирует в лаборатории, Нори способен заболтать кого угодно, Нака выдает точнейшие прогнозы, Сора может очаровать даже камень, Каге из тех, про кого говорят «на бегу сапоги сопрет». И многие другие…       А ведь так было и в прошлом, с тоской и сожалением вспоминает он. Но большая часть торговли была отдана Сарутоби, аналитика, дипломатия и разведка — Нара и Яманака, медицина и фармацевтика — Хьюга и Акимичи…       А Учихам он доверил «хранить покой селения» и еженедельно сдавать отчеты. Не хотел чрезмерного усиления бывших врагов. Было ли это действительно оправдано тогда? Ведь он так заботился о Конохе… так заботился, что забыл о собственном клане…       Одно дело — за делами позабыть о семейном ужине. А довести дело до того, к чему пришел он — совсем другое…       Самоотречение — ради чего? Мира? Покоя? Клана?       Мира в мире нет и не будет, покой только в царстве шинигами предвидится, а клан… ну, клан пришел туда, куда его привела философия самоотречения — ради Конохи. Его философия.       Коноха… прекрасная мечта. Место, которое будут защищать все. Деревня, за которую шиноби будут убивать и умирать, зная — об их семьях позаботятся, их кланам не дадут пропасть в безвестности, их дети смогут вырасти, вырастить своих детей, жить…       Клан Сенджу в лице его самого, его отца, его сына — младенца с белыми волосами и черными глазами, и Сакуры, носящей фамилию Учиха. Они больше не живут в Конохе, как и клан Учиха.       Когда выдается свободная минута в делах, Тобирама снова обдумывает письмо. И удивляется сам себе: почему все вышло так? Или это усталость? Или это мудрость?       Или это просто жизнь?