Behind the Wall

      Хаён бежала. Пробиралась сквозь темную чащу, чувствовала, как сухие ветки нещадно хлещут по лицу, оставляя ссадины, и цепляют платье, затрудняя движения, но все равно бежала. Очертания деревьев, едва узнаваемых во тьме ночи, расплывались из-за пелены застывших на глазах слёз, и девушка едва успевала обегать могучие стволы пихт. Хаён задыхалась от слишком продолжительного бега и тошнотворного запаха гари, которым пропиталась её одежда, а перед глазами до сих пор стояла та ужасная картина: родное имение в огне. Горят злаковые поля, горит дом для слуг, сад, обеденная беседка, где прежде так часто собиралась вся семья, — всё поместье окутано ярым, не способным на милость пламенем. Неизвестные воины, так внезапно явившиеся в дом семьи Хаён поздно вечером, убивают каждого, кто попадается им на глаза, громят комнаты, поджигают всё, до чего успевают дотянуться факелами, желая превратить всё в горсти пепла.       — Беги!       Любимая матушка, чьё бледное лицо в тот миг было перекошено гримасой отчаяния, буквально вытолкнула растерявшуюся Хаён через заднюю дверь дома — та даже возразить не успела. Она медлила, дергалась каждый раз, как только за стенами раздавался чей-нибудь пронзительный крик, боясь узнать в голосе кого-то из родственников.       — Беги, Хаён, спасайся!..       Голос матушки резко оборвался, и Хаён, в ужасе распахнув глаза, помчалась в сторону леса. Она слышала, как позади неё распахнулась дверь и как два вооруженных мечами воина грузно ринулись вслед за ней.       Сердцебиение пульсацией отдавало в уши, мышцы ног ныли от столь непривычных нагрузок, но время от времени пролетавшие совсем рядом с Хаён ножи поднимали уровень адреналина в крови, заставляя девушку быстрее перебирать ногами. Видимо, в темноте воины не так точны — ножи врезались в ближайшие деревья, но так и не достигали заданной цели. Через некоторое время нападение прекратилось, но погоня продолжалась — так считала сама Хаён, которая, тихо всхлипывая и придерживая полы длинной тёмно-зелёной юбки, двигалась всё дальше от имения.

— Беги! Беги быстрее!

      Слова, произнесенные матушкой, эхом раздавались в голове — они были единственным, что помогало измученной метаниями девушке держаться на ногах; именно они заставляли делать её еще один шаг вперед. И ещё один, и ещё.       Хаён не знала, удалось ли ей оторваться от преследователей. Голова гудела и кружилась, девушка едва прокладывала себе дорогу через густой лес, каждый раз чудом избегая столкновения с деревом или падения в канаву. Страх сковывал её сердце, сознание вновь и вновь прокручивало в голове случившееся. Даже сейчас, из последних сил мчась по лесу, Хаён всё еще находилась в поместье. Видела полыхающие амбары, наблюдала за тем, как рушится её родной дом, слышала крики перепуганных слуг и чувствовала запах сгоревшего дерева и плоти. Ей хотелось выть от бессилия и невозможности помочь семье, которая так и осталась гореть в имении, если, конечно, воины не добрались до неё раньше. Если бы Хаён могла всё изменить, если бы она могла…       В следующую же секунду потерявшая бдительность Хаён спотыкается о мощный корень, торчащий из-под земли, и падает в канаву. Плечо тут же пронзает дикая боль, дыхание перехватывает, и с губ срывается короткий крик. В ушах зазвенело, в глазах замерцали звездочки, и девушке едва удавалось отличить землю от небес. Казалось, будто её всё же настиг нож, пущенный одним из воинов: Хаён чувствовала, как пропитывается кровью белоснежная блузка, но находилась словно в оцепенении, не имея возможности пошевелиться. Она рвано выдыхала, стараясь сфокусировать взгляд на покрытом мхом бревне, что лежало перед ней, и пыталась прийти в себя. Только когда шум в ушах постепенно сошёл на нет, Хаён осознала происходящее: упав на сваленное дерево, она неудачно приземлилась плечом на острый выпирающий сук.       Ждать помощи было не от кого, а остаться лежать здесь девушка не могла: боялась, что воины всё еще ищут её. Стиснув зубы и сдерживая слёзы, Хаён мысленно досчитала до трёх и резко подалась вверх — волна боли накатила с новой силой, и протяжный, болезненный стон разнесся по ближайшим окрестностям. Девушка села на колени, прижимая ладонь к правому плечу: ей повезло, что сук не вошел даже на половину своей длины, иначе вряд ли бы ей удалось хотя бы пошевелиться. Рана кровоточила сильнее — тёплые струйки стекали к груди и по руке, к локтю. Чувство преследования всё еще тревожно било в голову, даже боль в плече не затмила его. Нужно было скорее бежать, искать людей, хоть кого-нибудь, кто смог бы помочь Хаён, кто смог бы её спасти. Девушка со стоном встала на трясущиеся ноги, откинула за спину спутанные волосы и через пару минут сумела выбраться из канавы.       Хаён не знала, сколько времени пробыла в лесу. Плечо ныло, и всей правой рукой овладела такая слабость, что девушка даже не пыталась что-либо сделать ею. Она просто шла, стараясь совладать с головокружением и подкашивающимися ногами, — лишь бы найти людей, лишь бы отыскать хоть какой-нибудь признак жизни. Где-то глубоко в груди поселилось отчаяние, больно давившее на рёбра, и в какой-то момент Хаён почти приняла факт того, что, возможно, ей суждено здесь погибнуть.       Проглядев очередной овраг, девушка опять упала, ударившись плечом о землю. У самого края оврага стояли кусты — Хаён протянула к ним здоровую руку, в надежде ухватиться за них и подтянуться, чтобы хотя бы попытаться выбраться. Но ветки были непрочными и вряд ли смогли бы её выдержать. Хаён всхлипнула, коснувшись щекой жухлой травы, и, обессилев, потеряла сознание.       Она вновь видела родное имение, видела лица родных, слышала звонкий смех отца и вдыхала запах жасмина, который всегда исходил от её мамы. Хаён чувствовала себя такой лёгкой, счастливой, но в следующий же миг всё переменилось — и дом окутало огнём. Где-то послышались крики слуг, отца уже не было видно: кажется, он ринулся в схватку с воинами-поджигателями, а матушка, лицо которой было бледнее обычного, так мягко смотрела на свою дочь. В её глазах стояли слезы:        — Я люблю тебя… Беги!       Мгновение — и матушка уже за закрытой дверью, секунда — и Хаён слышит её последний крик.       Надо бежать.       Хаён распахнула глаза. Её грудь содрогалась от прерывистого дыхания и учащенного сердцебиения. Взгляд не мог зацепить ничего, кроме желтоватой травы и краешка бледно-голубого неба — должно быть, только недавно рассвело. Хаён всё еще находилась в овраге, не имея возможности даже подняться: тело не слушалось. Воспоминания о погоне нахлынули вместе с тупой болью, отдавшейся в плече, и Хаён глубоко вдохнула. Откуда-то сверху доносился странный звук — кажется, неподалёку шла лошадь. Девушка напряглась, прислушалась — стук копыт становился всё отчетливее, а в душе вдруг что-то радостно откликнулось: у лошади наверняка есть хозяин, который может помочь. Из последних сил Хаён протянула здоровую руку вверх, к кустам, и ухватилась за одну из веток. Боль в плече тут же усилилась, но девушка потянула тонкую ветвь на себя, и еще раз, и еще, раскачивая куст — лошадь остановилась. Теперь её спасут, да, определенно спасут. Хаён судорожно выдохнула: что-то больно кольнуло в груди, и она вновь провалилась в беспамятство.

***

      Хаён казалось, что ей крутят ноги, что по затылку неустанно бьют чем-то тяжелым, а тело время от времени обдают пламенем. Самой страшной болью отдавалось правое плечо — словно кто-то намеренно ковырял раскаленным лезвием свежую рану. Пульсации расходились по и без того напряженному телу, уши закладывало от поднявшегося давления, и Хаён не имела сил даже для того, чтобы открыть глаза. Она рвано дышала, стараясь не делать глубоких вдохов: каждый из них сопровождался новой волной боли. Граница между сном и реальностью давно стерлась, время тянулось бесконечно долго, будто бы, топя бедную девушку в агонии, желало испытать её на прочность.       Иногда боль затихала: жар отступал, мышцы не тянуло, и дышать становилось легче. Тогда Хаён удавалось на несколько секунд открыть глаза. Перед ней расплывались лица — неясные контуры тех, кто, как думалось девушке, спас её. Старичок с жидкой бородкой и узенькими глазками, молодой юноша с обеспокоенным лицом и забавными ушами и несколько других человеческих лиц, рассмотреть которые Хаён попросту не могла: её охватывали муки. Девушке хотелось вновь потерять сознание, лишь бы не чувствовать, как нечто разрывает её изнутри.       В какой-то момент всё прекратилось. Боль ушла, оставив после себя горькие воспоминания и усталость. Хаён приоткрыла дрожащие веки и впервые за долгое время сделала свободный вдох — плечо неприятно потянуло. Тёмный деревянный потолок, в который уперся взгляд девушки, приобретал всё более четкие очертания в плохо освещенном помещении, и чувства, прежде затупившиеся агонией, постепенно возвращались. Теперь уже Хаён чувствовала подушку под головой и легкое одеяло, что было натянуто до шеи, а в ноздри ударил насыщенный запах бергамота — где-то рядом, должно быть, были оставлены его молодые цветы.       Отвлёкшись на сладкий запах, девушка непроизвольно сглотнула: в горле пересохло. Хаён на всякий случай пошевелила пальцами ног и пару раз несильно сжала ладони в кулаки — убедилась в том, что все еще владеет своим телом, а после решила подняться. Но ей не удалось даже приподняться на локтях: правое плечо предательски заныло, и девушка с тихим стоном вновь приложилась спиной к постели.       — О, очнулась, — раздался где-то сбоку хриплый мужской голос, а Хаён вздрогнула — от неожиданности.       Она не решалась повернуть голову, чтобы увидеть того, кто наблюдал за ней, но это и не потребовалось: спустя пару мгновений прямо над ней склонился старичок в бежевых одеждах — тот самый, которого она сумела разглядеть в безумном круговороте лиц. Придерживая заплетённую в длинную узенькую косичку бороду, он внимательно всмотрелся своими шустрыми глазками в лицо Хаён, после чего приподнял одеяло и аккуратно прощупал сухими пальцами сердцебиение на запястье девушки.       — Уже гораздо лучше, — проговорил он, прикрыв глаза и мягко улыбнувшись. — Вы заставили нас здорово поволноваться за эти два дня. Хвала духам, у нас получилось остановить кровотечение и промыть рану. Теперь можете не беспокоиться: Вы идёте на поправку!       Хаён отрешенно моргнула. Два дня. Она не пребывала в сознании два дня. Два дня добрые люди боролись за то, чтобы она пришла в себя, и они смогли это сделать. Кому же она должна быть благодарна за своё спасение?..       — Шестой Принц будет рад, что Вы очнулись. Он так переживал, так переживал!       «Принц?..»       Усилием воли девушка заставила себя повернуть голову набок — ей хотелось знать, где она находится. Но две рядом стоящие ширмы с нарисованными на них цветами лотоса огораживали её постель от остальной части комнаты. Взгляд цеплял лишь резную прикроватную тумбочку, на которой трепетали три свечи, и дымилась небольшая чаша — наверное, полная отвара бергамота, чей аромат и заполнял помещение. Старичок тем временем бесшумно передвигался где-то у противоположной стены, шелестя накидкой по полу, — Хаён наблюдала за его тенью на ширмах и осторожно прочищала горло.       — Где я? — наконец смогла вымолвить она, но вопрос прозвучал настолько тихо, что вряд ли пожилой мужчина мог его расслышать. — Где?..       — Думаю, не мне стоит говорить об этом, — по-доброму перебил её старичок, все еще копошась за ширмами.       Шелест его бежевой накидки отдалялся, а через какое-то время где-то за пределами комнаты послышался его голос. Хаён не разобрала его слов, она и не пыталась. Её беспокоило другое — слова, произнесенные старичком совсем невзначай.       «'Шестой Принц будет рад…' Не мог меня спасти принц, у него своих забот должно хватать. Не может быть, чтобы это случилось…»       В груди поселился страх: иметь дело с королевской семьёй очень сложно, а порой даже опасно. Нужно быть предельно осторожной своих словах и действиях — в противном случае могут отправить в заточение, а то и головы лишить. Непонимание ситуации вызывало множество вопросов, но размышления Хаён были прерваны, как только она услышала приближающиеся к ширме уверенные шаги. Девушка не могла видеть их обладателя, но тень, падающая на рисовую бумагу ширм, говорила о том, что вошедший высок, крепок и, вероятно, властен.       — Кронпринц, — засуетился старичок и тут же поклонился.       — Она очнулась? — низкий с легкой хрипотцой голос заставил девушку вздрогнуть, а уже через секунду ширмы раздвинулись — перед ней предстал статный молодой мужчина в бордовых одеждах, расшитых золотыми узорами. Такую роскошь могли позволить себе только те, в чьих жилах текла благородная кровь.       — Сердцебиение в пределах нормы, Ваше Высочество, — запоздало ответил старичок, остановившись чуть позади, — но девушка всё еще истощена.       Хаён в испуге смотрела на юношу, боясь отвести взгляд от темных глаз, что так внимательно всматривались в неё, и хотела было подняться, чтобы выразить почтение, как и подобает, но не смогла: плечо отозвалось болью. Молодой человек на эти действия вдруг слабо, но тепло улыбнулся — две небольшие ямочки показались в уголках его губ — и сложил руки за спину.       — Не стоит. Вижу, ты уже поняла, где находишься, — он приподнял брови, и на высоком лбу образовалось несколько неглубоких складочек. Хаён закивала. — Мой брат проявил настоящую доблесть, вытащив тебя из того рва. Благодаря ему ты здесь.       Кронпринц качнул головой, смахнув с лица несколько черных прядей, выбившихся из перетянутого лентой хвоста, и бесшумно вздохнул.       — Завтра ты должна будешь предстать перед Императором. Раз Шестой Принц спас тебя и доставил сюда, Его Величество хочет знать, кто ты и что с тобой произошло. Мы все этого хотим, — он говорил спокойно, размеренно, спрятав руки в широких рукавах белоснежной рубахи. — А пока наберись сил. Они тебе понадобятся… Целитель Пак Чонсу будет рад помочь тебе.       — Именно так, — добродушно отозвался старичок, склонив голову.       Хаён молчала, боясь раскрыть рот, — мысль о предстоящей встрече с самим основателем Корё вселяла в душу оцепеняющий страх. Кто она такая, чтобы присутствовать во Дворце? Кто она такая, чтобы Его Величество тратил на неё своё время? Да, её семья прежде осуществляла поставки зёрен во Дворец и поддерживала Императора, но ведь теперь девушка осталась одна — имение сгорело, а с ним и все его обитатели. Кроме самой Хаён, которая теперь находилась в лазарете под пристальным взглядом Кронпринца.       Явный испуг девушки и выступившие на её глаза слезы не могли остаться незамеченными юношей, и тот отчего-то вдруг растянул губы в довольной ухмылке.       — Как тебя зовут? — он чуть наклонился и с неподдельным интересом заглянул девушке в глаза.       — Мин Хаён, — с трудом просипела та, возвращая голову в прежнее положение и глядя прямо на Кронпринца. Взгляд, проникающий в самую душу, вызывал мурашки по всему телу и желание с головой забраться под одеяло — в нем чувствовалась безграничная власть.       — Не стоит так бояться, дорогая Хаён, — тихо проговорил юноша. — Император не так страшен, а я лично ручаюсь за тебя, поэтому не подведи, хорошо?       Хаён едва сдерживала подступившие слёзы, но всё же заставила себя кивнуть, а Кронпринц, удовлетворенно улыбнувшись, засобирался к выходу.       — Спасибо, Ваше Высочество, — снова подала слабый голос девушка, остановив юношу в дверном проеме. Тот даже не обернулся, но, как показалось Хаён, все же кивнул.       Пак Чонсу вскоре оставил её одну, напоив перед этим чаем с бергамотом, — сказал, что нужно отнести кому-то отвар и что совсем скоро он вернется. А девушка вновь и вновь проигрывала у себя в голове слова, произнесенные Кронпринцем, и вызывала его образ. Ей никогда прежде не доводилось находиться так близко к кому-то из императорской семьи, а уж тем более разговаривать с кем-то из её членов. Но завтра ей предстоит объясняться перед Императором — Хаён было страшно подумать, что будет, если Его Величество вдруг разозлится на нее. Ведь она абсолютно никто в этом месте, и почему ей позволили лечиться во Дворце — до сих пор оставалось неизвестным.       К горлу подкатил ком, а вместе с ним к девушке постепенно приходило понимание того, что стало с её жизнью: все родные люди погибли в огне. Ей некуда идти, её некому ждать — у Хаён больше нет семьи. Прежде подавленные болью эмоции запросились наружу, и девушка наконец дала волю слезам.