Cold hearts

      Кажется, небо темнеет каждую новую секунду, словно кто-то размазывает гуашь, смешивая с темной синевой и серостью, без малейшего намека на звезды, когда я сижу в мягком кресле, не выпуская из рук увлекший меня роман, и слушаю как гудят в гостиной голоса. Самый громкий и высокий — мисс Голубь — рассказывает детям очередную сказку, и, на удивление, я слышу там и голос Алис. И то, как с детским восторгом кричит Миранда, хлопая в ладоши, а мальчишки вторят ей, и мисс пытается урезонить в этот раз девчушку. А я сижу одна, в отдаленном углу библиотеки, прямо под окном, из которого льется приглушенный свет уходящего дня. Вчитываюсь в строчки, что на пожелтевших страницах напечатаны чернилами скудного качества, и смахиваю пыль раз за раз. Оглушающе звучат часы, что показывают ровно семь часов вечера, и я вздрагиваю разово, нервно подняв голову и вперив взгляд на белый и круглый циферблат с потертыми цифрами. Медленно поднимаюсь с кресла, заворачиваю уголок шелестевшей страницы, и разминаю затекшие в неудобной позе конечности. Бреду по стремительно темнеющему коридору, стараюсь издавать как можно меньше звуков, проходя мимо гостиной полной народа, и поднимаюсь по дощатым ступеням на второй этаж, а оттуда прошмыгиваю в комнату, три раза отсчитав нужную дверь. Шарю рукой по стене, потому что до этого не додумываюсь посмотреть, где выключатель, и ругаюсь мысленно. А когда едва ли не с победным кличем нахожу черный рычажок, желтый свет заполняет собой комнату.       Впервые осматриваюсь, чертыхаясь, потому что окно распахнуто настежь, пуская в помещение жгучий холод. Закрываю форточку, перескакивая через чемодан, так и оставшийся на полу, и оборачиваюсь, предусмотрительно оставив книгу на подоконнике. Комната по форме квадрат, со стенами, покрытыми обоями не то персикового, не то бежевого цвета и темным паркетом на полу, выложенном «елочкой». Металлическим карнизом над квадратным окном, со струящимися вниз плотными бежевыми шторами, схожими с теми, что в коридоре, и гардиной ручной работы под ними. Кроватью с кованым изголовьем, клетчатым покрывалом сверху и грудой моих же вещей. Подушкой с перьевым наполнителем, что копит в себе неимоверное количество пыли, и идеально чистым постельным бельем. Тумбочкой с небольшими выдвижными ящичками около кровати, и настенным светильником, формы «ракушка», от которого тянется белый шнур и уходит за пределы видимости. Письменным столом, как мне кажется, осиновым около стены, возле которого стул с потертой спинкой, и настольной лампой на металлической ножке сверху. Стеллажом и несколькими широкими, длинными полками. Гардеробом у противоположной стены, внутри которого на одной из дверцей зеркало во весь рост. Небольшим креслицем в углу комнаты и маленьким настенным светильником прямоугольной формы. Просто, но большего и не надо.       Поднимаю с пола чемодан, доставая из внутренних карманов мелочь, вроде нескольких простых резинок для волос, расческу, любимых колец и простого кулона на старой цепочке. Свернутых в нечто несколько пар носков, завалявшихся в недрах тяжеленного балласта и прочие мелкие вещи. Чемодан, закрыв на ремешки, — под кровать, кулон — на шею, кольца — на первую попавшуюся плоскую поверхность. Две сумки, не легче коричневого чемодана, заполненные обувью, разбирать приходится долго. Сапоги под кровать, аккурат рядом с чемоданом, где уже начинают припадать пылью ботинки. Туфли, черные, на крохотном каблучке, схожие с теми, что на мне сейчас, на нижнюю полку шкафа, куда отправляется и остальная обувь. Устало вздыхаю, когда понимаю, что кучу вещей придется разбирать сейчас, иначе спальное место будет на холодном, дощатом полу. Множество кофточек и платьев перемещаются в шкаф, на плечиках вися аккуратным рядчиком, а брюки, как ничтожно малое количество юбок — в большой выдвижной ящик внизу, почти у пола. На это уходит всего полчаса, и я с выдохом победительницы сажусь на кровать, повернув голову к окну, за которым снег кружится мелкими хлопьями и с неба пропадают последние краски зимнего дня. А затем тянусь рукой за валяющимся у тумбочки рюкзаком и ещё одной сумкой, где, хрустя бумагой, шуршат наброски и немногочисленные книги. Их достаю в первую очередь, бегло пробежавшись взглядом по уже выцветшим потрепанным обложкам, и торжественно ставлю на полку, подпирая специально взятыми из будущего подставками. Там, на полке, тщательно смахиваю пыль, отряхивая после этого руку, и глупо улыбаюсь, потому что разноцветные корешки смотрятся гармонично и радуют глаз. Из той же сумки достаю, завалявшийся на дне, блокнот, у которого обложка оторвана и не хватает половины листов в четкую клеточку, — он небрежно отправляется на край полки в горизонтальном положении, потому что стоять уже просто не может, а затем на свет появляются желтоватые и молочно-белые листы бумаги, чуть не выпав из рук неопрятной грудой изображений. Складываю всё в стопку, закидывая папку на полку повыше, и собираюсь достать вышивки, как взгляд цепляется за валяющийся на полу листок бумаги. Лениво наклоняюсь, чтобы подобрать, видя перед собой свою старую зарисовку не то маков, не то пионов, с кривоватыми линиями и растертым жесткой резинкой карандашом по листу. Косо ухмыляюсь, вспоминая сколько нервов потратила на этот эскиз, и теперь недовольна результатом. Центральный цветок можно было сделать побольше, а переходы стеблей более мягкими и плавными, а не ломанными прямыми. Прячу рисунок подальше, с глаз долой, ставя пунктик в голове, что обязательно его усовершенствую. Цветные карандаши с крепким грифелем прячу в ящик массивного стола, куда же отправляются и чистые альбомные листы в, как мне думается, папке из крафтового картона, но более мягкого. Вышивки — их многочисленное количество — в коробку из-под туфель и на последнюю полку стеллажа, где уже стоит шкатулочка с нитками, пряжей и иглами.       Ещё час уходит на то, пока просто расставляю вещи по законным местам, и застилаю кровать, приятно пахнущим свежестью постельным бельем. А затем, уже плохо соображая, смотрю на часы и замечаю приближающуюся короткую стрелку к половине девятого вечера, вспоминая, что до окончания водных процедур у жителей дома осталось пятнадцать минут, и стремглав бегу в ванную, найдя первое попавшееся полотенце в шкафу и захватив с собой зубную щетку. Повторяю, как мантру, что ванные комнаты девочек по левую сторону коридора, ведь знаю себя и свою частую забывчивость важных деталей. Это весьма мешает.       Горячая вода уже далеко не горячая, когда я стою под сильными струями, вывернув кран до упора. Гель для душа, оставленный в кабинке какой-то такой же забывчивой жительницей дома, как и я, использую минимум, налив пеструю зеленую, с запахом яблока, жидкость на сетчатую мочалку. А затем стою ещё минут десять, рассматривая узорчатую плитку ванной комнаты и зыбко ежусь, когда горячая вода резко заканчивается, а генератор в подвале слышно глохнет. Разочарованно выдыхаю, спешно вытираюсь мягким полотенцем, и спешу натянуть на себя ночную сорочку, ступая разгоряченными ступнями по шершавым половицам коридора. Уже в комнате ложусь в постель, укрывшись теплым одеялом до кончика носа, и засыпаю с бушующими мыслями в голове. Это место мне чуждо.

***

      Утро начинается резко и громко, когда за дверью не утихают ругающиеся голоса Гвенды и Данни, а раздумчивая Алис пытается их утихомирить, иначе — не дай Бог! — проснется мисс Голубь, которая так любит тишину, и тогда несдобровать всем. Но ребята девушку и слушать не хотят, не обращая на её, тоже, между прочим, не тихие восклицания, никакого должного внимания.       Когда очередная резко брошенная фраза Данни доводит Гвенду до слез, девушка убегает прочь в свою комнату, хлопнув дверью так, что, кажется, штукатурка осыпается даже в погребе, и я окончательно просыпаюсь, с непониманием озираясь по сторонам. На часах стрелки показывают восемь часов утра — время подъема в доме. Это такой импровизированный будильник что ли?       Откидываюсь на подушку, закатывая глаза, потому что жутко не люблю ранние подъемы. И будильники. И тем более импровизированные будильники. А когда слышу осуждающий голос Алис и разъяренный голос её собеседника, а после так же хлопнувшую дверь, как и пятью минутами ранее, решаю, что встать всё же необходимо. Только я встаю с кровати, как раздается робкий и тихий стук в дверь, и голова Алис смущенно показывается, а после девушка заходит сама. — Доброе утро, — Странная топчится на одном месте, заламывая руки, и я вижу, — девушка обеспокоена чем-то сильно, да так, что изумрудные глаза бегают от одного угла к другому, не останавливаясь конкретно ни на чем. — Уже обжилась? — Да, спасибо, — легко улыбаюсь, надеясь на то, что это поможет девушке расслабится, но она только кротко дергает уголками губ. Явно чувствует огорчение от громких слов Данни и смущение от того, что я услышала эту сцену в первый день пребывания в доме. — Ты прости, что… — Ничего, всё хорошо, — не даю договорить, ведь вижу, что девушка просто не может подобрать слов. Ведь этому наверняка просто нет объяснения. Поднимаю руки в уверенном жесте, и вижу, как Алис заметно успокаивается. — И часто они так? — спрашиваю невзначай, накрывая постель пледом, беру зубную щетку, лежащую на тумбочке, и полотенце на крючке, с обратной стороны двери. — В последнее время даже слишком. Птица уже не знает как их наказывать. Она жутко сердится на них, — Алис выходит из комнаты, и я наконец замечаю на девушке фланелевую ночную рубашку в пол и полотенце в руках. И понимаю, что не я одна была разбужена ссорой этих двоих. — А о причине так никто и не знает, — продолжает Странная уже, когда мы оказываемся в ванной, и скрывается в одной из кабинок.       Прохладная вода тут же приводит в сознание, и ещё с минут десять я просто наслаждаюсь, чувствуя себя явно не в своей тарелке. Словно попала в ту зону, за черты которой заходить не стоит, став случайным свидетелем ссоры Гвенды и Данни. Ссоры, касающейся только их двоих. И уверена, в соседней кабинке, девушка по имени Алис, чувствует то же самое.       Я ведь слышала, как Гвенда уходила в слезах, и мне бы как-то успокоить её хочется, да только вовремя вспоминаю, что с ней, в равной степени как и с остальными членами дома, ещё не завязались доверительно-дружеские отношения. Слышу, как хлопает дверь в ванную комнату, и осознаю, что осталась в тускло освещенном помещении одна. Вода стекает по рукам, каплями мелкими падая на дно душевой, а я, наскоро отеревшись полотенцем и завернувшись в мягкий халат, спешу поскорее умыться и вернуться в комнату. Уже в коридоре я встречаю заплаканную, но стоически сдерживающую слезы Гвенду, с абсолютно бесстрастным лицом, которая проходит мимо меня призраком, и мне остается только сочувствующе посмотреть ей вслед. Дело явно не только в Данни.       Уже в комнате понимаю, что чувствую себя рядом с ними ещё более подавлено. Мысли о неправильности происходящего назойливо лезут в голову, когда я натягиваю теплый кардиган на плечи, потому что температура в доме резко понизилась, словно особняк чувствует натянутую струну отношений. А затем я прикрываю глаза, зажмурившись, и слышу как в соседней комнате с треском разбивается что-то стеклянное. Расстроенно передергиваю плечом, и спешу покинуть такую отчужденную для меня комнату. Где стены инеем злости покрыты.

***

      Слышу как противно тикают часы в гостиной, когда сижу за большим столом и стараюсь не чувствовать электрические разряды в атмосфере. Вижу, как янтарные глаза имбрины, сидящей во главе стола, мечутся от одного ребенка к другом, ищут там объяснение мертвенной тишины за завтраком, во время которого обычно полифония голосов. Я чувствую её раздражительность, когда со скрипом отодвигается стул и мисс Голубь, голосом не терпящим возражений, говорит Гвенде и Данни следовать за ней. Поворачиваю голову и встречаюсь с карими глазами девушки, что мимолетно наткнулась на мои. В них горечь обиды таится.       Только двери столовой закрываются, как рядом сидящая Алис облегченно выдыхает, откинувшись на спинку стула, до этого момента сидя с гордо выпрямленной спиной. — И так каждый раз? — спрашиваю из любопытства шепотом, и смотрю как мальчишки вновь начинают баловаться. — Да, — устало говорит девушка, запихивая в рот очередную ложку овсянки. — Не каждый день, но раз в две недели точно что-нибудь да случится. Карл и Дэвид уже даже ставки делают: что же в этот раз будет? — Это жестоко, — тихо произношу, кидая на двустворчатые двери косые взгляды. — Почему мисс Голубь наказывает их, а не пытается поговорить? — Тара, — обращается ко мне Алис, облокотившись руками на стол. — Так продолжается уже на протяжении десяти лет. Ты правда думаешь, что наша имбрина не пыталась? — Тогда что же связывает этих двоих? — отвернувшись, отрешенно спрашиваю, смотря на заснеженный двор дома через грязноватое окно первого этажа. — Не бери в голову, — вдруг неожиданно взросло говорит Миранда, сидящая напротив меня и смотрит на меня своими лавандовыми глазами, по-взрослому нахмурив тонкие светлые брови. — Никто не знает. Даже мисс Голубь. Это касается только их.       Молчу, так и не отвернувшись от девчушки, которая вдруг не кажется мне уже ребенком, и покидаю столовую в смешанных чувствах. Поднимаюсь наверх тихо и незаметно, осторожно ступая по ступеням, потому что, кажется, меня могут заметить. Потому что, кажется, громкий голос имбрины доносится с чердака, оглушающе сбивая с ног и вышибая из легких весь воздух, где червяком колупается неприятное чувство. Чувствую себя здесь чужой. По-настоящему чужой.

***

      В гостиной людно: Алис протирает пыль, потому что её очередь дежурства, Миранда кружит по комнате с куклой, хвастаясь ей всем вокруг, заливисто смеется, а Карл и Дэвид гоняются друг за другом. Мисс Голубь перебирает потрепанные книги сказок, и я с удивлением замечаю Гвенду и Данни, сидящих рядом на диване, пусть и с недовольством на лице. Брови девушки сведены к переносице, а желваки Данни ходят ходуном, и он то и дело дергает большим пальцем руки. Сажусь рядом с ними, облокотившись спиной на мягкий диван, и стараюсь не смотреть, даже боковым зрением, на сидящего рядом парня. Но — о, черт! — он поворачивается в мою сторону и произносит несколько слов: — Мы не хотели, чтобы это было твое первое впечатление о доме, — он говорит тихо и вкрадчиво, так, чтобы слышала только я. И я слышу. И я понимаю, что подавленность от всего вокруг только усиливается. Впитывается по кожу, по крови течет до самого мозга. Лучше бы он молчал. — Всё нормально. Я ничего не слышала, — отвечаю тоже тихо, заметив взгляд Алис на нас. Но та тут же разворачивается и уходит в столовую. — Это не так, Тара, — отвечает Данни, но говорить не продолжает. И я рада такому исходу.       Мисс Голубь с победным «Нашла!» являет на свет маленькую книгу сказок Андерсена. Дети рассаживаются по кругу, и я, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, решаю остаться. Голос имбрины ласкает слух, успокаивает и убаюкивает сладостной дремой, растекающейся по комнате подобно сладкому мёду. Поджимаю по себя ноги, окунаясь в воспоминания, окутанные детской непосредственностью и беззаботностью, когда так же, как и мисс Голубь, эти сказки читала мне мама. А затем неожиданно открывшаяся правда моих странностей, и погони. Бесчисленное множество погонь. И такое же количество побегов. И такая жизнь у каждого Странного.       Мы, как сигнальные ракеты, — для пустот сияем. Нас видно. Нас слышно. Мы кажемся заблудшими душами для тварей — мерзких тварей с их белесыми глазами, которые хочется выколоть чем-то поострее ножа. У нас на лбу горящая метка. У нас внутри горящая вторая душа. Это ставит под угрозу наши жизни. Но, в первую очередь, это опасно для наших близких. Поэтому уже двадцать один год я не видела своих родителей, скитаясь от петель к петлями, ожидая, как ворвутся чудовищные твари и убьют меня. Но я всё ещё жива. Но я всё ещё дышу. И я не знаю — наказание это или подарок.       Уже ночью, когда сказка дочитана, когда свет в доме не горит, генератор не шумит в подвале, а мудрая птица спит в комнате, я слышу, сквозь сон, глухие всхлипывания за стеной и тупой удар кулака по столу. Переворачиваюсь на другой бок, поджав губы до тонкой полоски. И знаю: дело не только в друг друге.