Cold hearts

      Теперь он не боится обжечься, потому что её кожа холодная совсем, покрытая тонким слоем синего льда, хрустящего и рассыпающегося под его пальцами. Она легче воздуха, невесомая, словно и без того хрупкое тело девушки медленно осыпается прахом сквозь его ладони. На длинных ресницах иней застыл аккуратными каплями последних слёз, а синеватая изморозь окутывает огненно-рыжие пряди девушки, и ему непременно хочется пропустить её волосы сквозь пыльцы. Хочется в последний раз почувствовать на себе цепкий взгляд карих искрящихся глаз и услышать тонкий голос Оливии, когда та напевала незатейливую песенку у него над ухом. Жуткое раздражение от этого проходит, и остается лишь отчаянное желание ещё раз услышать знакомый мотив.       Еноху кажется, что он становится похожим на своих кукол, — такой же безжизненный и подчиняющийся любому приказу безмозглой имбрины. Он думает об этом, когда смотрит на бугор земли посреди хвойного леса, укрытого уже не слабым слоем пушистого снега, что большими хлопьями срывается в серого неба. Такого же серого, как и его сердце. Енох старательно делает вид, что не замечает похлопывающего жеста заботливой Эммы, которая приносит ему чашку чая, приготовленного дотошным Горацием. Енох отводит взгляд от идиота Портмана, так похожего на Эйба, сочувствие которого чувствуется в воздухе за километр. И Енох не знает, как реагировать на себя самого, когда он понимает, что в пустых — уже пустых — глазах мутная пелена.

Так ведь не должно быть, верно, О`Коннор?

***

      Проходит неделя, прежде чем Данни и Гвенда начинают, пусть и с неохотой, но говорить друг с другом. Именно в этот момент напряжение разлетается на мелкие осколки, и все в доме с облегчением выдыхают. Мисс Голубь сдержанно улыбается, словно она не прикладывала к этому никаких усилий, и преспокойно нарезает зеленые, кисловатые на вкус яблоки, пока я замешиваю тесто для будущей шарлотки. Сегодня подходит моя очередь дежурства, и мне вызывается помочь Алис, которая разговаривает без умолку, ища в многочисленных ящиках маленькую баночку корицы. Она смеется с какой-то шутки, рассказанной мисс Голубь, и я впервые понимаю: имбрина может быть веселой.       Проходит неделя, когда мне становится комфортно в компании ребят, и не смущают их, порой, заинтересованные взгляды. Когда я наконец перестаю испуганно думать о своём месте в этой дружной семье. Потому что, кажется, на своём месте.       За это время у меня складывается определенное мнение о ребятах и самой мисс Голубь, я узнаю историю попадания в петлю почти каждого из детей, да и вообще у нас завязываются крепкие доверительные отношения. Становятся понятны границы, за которые заходить категорически нельзя. И за которые нежелательно, но можно, если слишком интересно. Меня больше не пугает ошалелый взгляд мисс Голубь — напротив, он кажется мне наполненным небывалой мудростью и пониманием. Я больше не так зажата, видя перед собой добродушную Алис, а сочувствие к Гвенде как-то само собой потихоньку усмиряется. — Поищи в верхнем ящике, — из раздумий меня выводит неожиданно появившийся Данни, который вальяжно проходит в кухню, пока мисс Голубь выходит в теплицу. Алис одаривает его скептическим взглядом, а я знаю, что она до сих пор злится на него из-за Гвенды. Ведь девчушка — я солидарна с мнением Алис — и мухи не обидит. — Без тебя разберемся, Джордан. Иди и дальше всех задирай, — Алис ловко спрыгивает со стула, на котором стояла, пытаясь дотянуться до верхней полки, и теперь подходит ко мне. Ставит передо мной баночку с корицей, откручивает крышку, и тут же терпкий запах приправы наполняет собой кухню.       Бросаю на Данни взгляд, замечаю, как напряжены его плечи, будто от стыда он пытается вжать голову, как нахмурены брови и губы в тонкую бескровную полосу. Он стремительно разворачивается на пятках ботинок, и спешит покинуть кухню, не забыв при этом громко хлопнуть дверью. Алис едва заметно морщиться, недовольно поведя плечом, и в спешке отходит к духовому шкафу. Поворачивает тумблер, доставая с нижней полки круглый противень. — Зря ты так с ним, — говорю я мимолетно, посыпая нарезанные имбриной яблоки душистой корицей. — Они же помирились. — Да знаю я, — отвечает девушка, не отрывается от готовки, и устало выдыхает. — Только ты ведь не знаешь, что так каждый раз. А я не могу видеть, как рыдает в подушку Гвенда, а Джордан ходит как ни в чем не бывало! — последнее слово она проговаривает излишне громко, а я решаю не заикаться о том, что парень комнату по ночам крушит. Поэтому молчу, хотя и могу сказать, чтобы развеять сомнения подруги раз и навсегда, да решаю не вмешиваться. Не моё дело.       Мисс Голубь приходит с раскрасневшимися щеками от мороза и слезящимися глазами, отряхивает излюбленную шаль от множества едва заметных капель на шерстяной вязке, бывших снежинками, что растаяли в теплой кухне. Она недоуменно смотрит на притихнувших нас, на нахмуренную Алис и совершенно безучастную меня. А ведь ещё пять минут назад мы весело смеялись. Имбрина поджимает тонкие губы, и забирает тарелку яблок у меня, прихватку у Алис, а затем тихо просит меня пойти прибраться перед полдником. Я не возражаю, как и Алис, которая следом за мной выходит. В мгновение легче становится, когда мы покидаем душную кухню. — А где мне взять всё для уборки? — я обращаюсь к девушке, почесав затылок. — А, да, сейчас, — Алис уходит от меня в противоположную сторону. А когда возвращается, выворачивая из-за угла, то в её руках уже швабра, тряпка и металлическое половое ведро. — Держи. Обычно мисс не очень требовательна к чистоте, но к тебе сегодня будет присматриваться, потому что ты первый раз дежуришь. А дальше будет легче, — Алис хлопает меня по плечу, и поднимается на второй этаж. Она предусмотрительно указывает мне, куда потом поставить всё то, что мне было всучено в зубы, и спешит заняться своими делами.       Уборка не вызывает во мне бурю отвращения, но и не является моим любимым занятием. Я всегда воспринимаю её как должное — то, от чего не убежишь и не спрячешься. Поэтому, я тщательно протираю пыль на камине, на книжных полках в библиотеке, вытираю рассыпавшуюся землю около цветочных горшков в гостиной. Мою полы в коридоре, где остаются грязные следы чьих-то ботинок, на кухне, где в духовке подходит пирог, в гостиной и библиотеке, где влажная уборка вовсе не нужна. На всё про всё у меня уходит немногим-немалым два часа. До полдника остается всего минут двадцать, и даже на втором этаже я слышу как тянется яблочный запах только что приготовленной шарлотки.       Из шкафа я спешу достать теплый свитер, а под него плотную юбку в мелкую-мелкую клетку. Привычные туфли с твердым каблуком, и распускаю две нелепых косички, наскоро сделанные с утра. Фланелевую рубашку, которую не жалко замарать в муку, кидаю на стул, куда же отправляются и брюки прямого кроя. Подхожу к зеркалу, намереваясь что-то сделать с прической, но взгляд цепляется за лицо. Молочно-белая кожа, слишком светлая для нормального человека, прямой нос с узкими крыльями, невыразительные губы сливового оттенка, тонкая и длинная шея, четко очерченная челюсть и острый подбородок. Редкие и тонкие белые волосы. Совершенно прямые, не имеющие никакого объема. И глаза — широко открытые, с рядом коротких светлых ресниц, простые голубые, совершенно обычные, а не как у Снежной королевы из одноименной сказки. Худое тело, острые колени и невысокий рост — метр шестьдесят в кепке. Тонкие кисти рук, на которых не держатся ни одни широкие браслеты, длинные пальцы с заусенцами на ногтях, и четкие фиолетово-синие вены вдоль всего предплечья. Едва заметные родинки, в силу цвета кожи, слишком бледно-коричневые, около шеи, на мочке уха, на виске и на носу. На спину и руки страшно глянуть. Не красавица ни разу. Заурядность в чистом её проявлении.       Долго думаю над тем, что же сделать на голове, и в итоге плюю на это дело, расчесав волосы и убрав заколкой несколько прядей, что в лицо надоедливо лезут раз за раз. Придирчиво окидываю взглядом собственное отражение, и спешу покинуть теплую и уже уютную комнату. В коридоре я сталкиваюсь с Карлом и Дэвидом — они что-то увлеченно рассказывают телепортирующейся девочке Миранде, перебивая друг друга. Она ярко и по-детски искренно улыбается, а тонкий голосочек колокольчиком переливается в громком смехе Странной, и я думаю, что девочка могла бы хорошо петь. Почему-то на первом этаже тихо так, что словно все исчезли, и я одна здесь осталась. Но затем я обнаруживаю мисс на кухне, разрезающую пирог, Алис, что стол накрывает, расставляя кристально-белые тарелки с узорами, Гвенду, которая в гостиной в откуда-то добытые шашки с Данни играет, и явно в партии лидирует. — Ах, ты маленький негодник! — смеюсь, щекоча Карла, который втихаря ест конфетку в яркой обертке перед едой. Мальчик заливисто смеется, пытается вырваться, а я улыбаюсь той улыбкой, какой улыбаюсь только детям, и по-матерински глажу его по русой голове. Мисс Голубь спешит пройти в столовую, уже окруженную теплыми запахами шарлотки, а дети стремглав рассаживаются по местам. От шарлотки исходит приторный аромат корицы, печеных яблок и хрустящей корочки. Чай с мелиссой наливаю я — над сервизными чашками парит едва заметный дымок. Карл и Дэвид дерутся вилками, смеются, пока на них не прикрикивает имбрина. Сама женщина откусывает большой кусок пирога, запивая чаем, чуть причмокивая, и меня хвалит. Я глупо улыбаюсь, краснею не то от похвалы своих кулинарных способностей, не то от слишком горячего чая, смущенно убирая волосы за уши. Алис поднимает большой палец вверх. — Кто-то идет, — внезапно говорит Гвенда, привстав на стуле, тянет шею ввысь, силится разглядеть кого-то в замёрзшем окне. Она округляет глаза, когда, кажется, начинают трястись приборы на столе. Но это поспешно проходит, потому что девчушка-магнит выбегает на улицу в одном платьице, и мисс Голубь спешит поскорее загнать её в дом. Алис хмурится, скидывает лежащую на коленях салфетку на пол, и вместе с озадаченным Данни бежит вслед на имбриной. — Оставайтесь в доме, — говорю я младшим, когда Миранда недовольно восклицает, а мальчишки возвращаются к своему «бою на ножах». Столпившись у входа, Алис и Данни неловко тянут шеи, соприкасаются плечами, а я пытаюсь пробраться мимо них, потому что чувствую что-то неладное. Что-то происходит, и это «что-то» явно не добрая весть.       Толпа — я вижу их буквально через секунду, когда пробираюсь мимо застывших в дверях ребят, смутно различаю бледные лица, дрожащие от холода тела. Их человек десять, не меньше. Впереди идёт женщина, по прямой спине и упрямо вздернутому подбородку, понимаю, что передо мной ещё одна имбрина. Цепкий взгляд тут же заставляет содрогнуться телом, а неестественно впалые щёки, от явного недоедания, слишком остро выделяются на итак худом лице. Мисс Голубь тут же подбегает к женщине, поддерживая ту под руки, когда вторая имбрина едва ли не падает, но благородно выпрямляется. Потому что знает — как только сломается она, сломается всё вокруг. — Мисс Голубь? Что происходит? — я говорю достаточно громко, что на меня обращают внимания все дети. Я замечаю их осунувшиеся тела, промерзшие до костей, уставшие и потухшие взгляды, когда вдруг натыкаюсь глазами на их глаза. И внезапно дрожь проходит сквозь позвоночник. — Не сейчас, Тара, — мисс Голубь нахмурена, серьезна и резка. Её глаза и без того на выкате, кажется, сейчас полезут на лоб, когда она проводит женщину мимо меня, и бросает через плечо: — Проведи детей в дом.       Алис подбегает сзади, когда я растерянно оборачиваюсь и совсем не понимаю, что делать в первую очередь и куда бежать. Я теряюсь — внезапно и совсем не вовремя. Данни бежит следом за девушкой, и только когда я слышу его голос, что Странным говорит: «Давайте быстрее, быстрее в дом!», и подгоняет их, я хватаю за руку Гвенду, которая в оцепенении стоит, и бегом захожу в дом вслед за кучкой Странных.       Уже в доме замерзшие дети, кажется, трясутся сильнее, а маленькая девочка с кудрявыми локонами золотых волос, в порванном розовом платьице с оборками, и вовсе, падает на пол, не в силах больше стоять на тонких ножках. Маленького ребёнка усаживают на пуф, что в прихожей в качестве предмета декора пылится, и Алис суматошно начинает бегать от одного ребёнка к другому. Спрашивает у них что-то, да только молчат Странные, зубами от холода постукивая, и прижимаются к друг другу плотнее. — Одеяла! — внезапно и громко говорит Данни, спешит по ступеням наверх подняться. Где-то запинается и, кажется, падает, ругается и я слышу как медные ручки дверей ударяются о стены. — Проходите в гостиную, там теплее, — мой голос сиплый, а горло саднит — никогда не было подобного. Они идут вперёд, рассаживаются рядом с друг другом, нахохлившись, прижимаются друг к другу. И молчат. Совершенно. — Алис, — обращаюсь я к девушке, которая так и стоит в прихожей, руки заламывая, смотрит на людей в гостиной и недоумевает. Она поворачивает голову и спешит пройти за мной на кухню.       Мы обе молчим, не в силах что-либо сказать, ведь всё вокруг пугает и сбивает с толку. Множество вопросов в голове, где не находится ни один толковый ответ. И, наверное, их не будет.

***

      Странные сидят тихо, изредка кидают взгляды на нас, держат в руках дымящиеся чашки горячего чая, а сами укрытые одеялами, и больше не трясутся так, как раньше. Оглушительно громко тикают часы, давят своим противным звуком на голову, когда мы все ждём, что обе имбрины сейчас войдут и объяснят ситуацию. Потому что дети упрямо молчат. Я вижу, как они переглядываются, словно задают немой вопрос, телепатически общаясь. Я вижу, как девочка в платье с оборками с детским интересом рассматривает гостиную, нас, сидящих напротив, но детское личико совершенно серьезно. Вижу, как высокий и худой парень, с копной непослушных тёмных волос, переговаривается с бледной девочкой, что рядом сидит, а та брови тонкие у переносицы сводит, а глаза зверем недоверия взирают на нас. Гвенда, сидящая рядом со мной, с лихвой ей этот взгляд возвращает, и отдаленно я слышу, как звенит металлическая кастрюля на кухне. Девочка-магнит эмоции сдерживать не умеет. Данни сидит рядом с подругой, пытается той что-то сказать, да только, когда взгляд холодный на себе ловит, то тут же замолкает, и безмолвно кладет руку ей на плечо. И мы молчим, ведь банально не знаем, какой вопрос задать первым.

Никто из нас не знает.

      Проходи ещё около получаса, когда Алис выходит в кухню, чтобы чай принести, а я, от нечего делать, слежу за падающими снежными хлопьями за окном, держу в руках уже остывшую и пустую чашку, ногтем стучу по хрупкому фарфору, и ловлю на себе раздражительные взгляды. Но мне всё равно — я слишком взвинчена. Резко реагирую на пробивающие шесть часов вечера часы, дергаясь, как в приступе. Карл прижимается ко мне ближе, смотрит своими чистыми и большими глазами, а я обнимаю мальчика, потому что вижу, как ему страшно. И чувствую, что страшно и мне. Мне снова страшно слышать три слова: «Нам надо бежать…», и, сломя голову, покидать обитель, чтобы не попасться в языки пустот, не наткнуться на белесые глаза тварей и их винтовки в руках, что в голову направлены. Потому что я не хочу больше бежать. Потому что я, наконец, дома, и больше его покидать не собираюсь. И мне хочется верить, что так оно и будет.       Когда Алис проходит через двери в гостиную, все присутствующие в комнате вздрагивают и оборачиваются на тихое «Кхе-кхе». Мисс Голубь, а также другая имбрина, имя которой я всё ещё не знаю, стоят в дверях. Первая серьезно смотрит на нас, ещё больше притихнувших, потому что, кажется, мы все и дышать перестаем, но взгляд, по обыкновению, снисходительный. Взгляд второй имбрины устрашающе уставший, даже болезненный, а сама женщина держится на плечо, потирая его тонкой ладонью с паутинкой выступивших вен. — При сложившихся обстоятельствах, — вдруг начинает мисс Голубь, — мисс Перегрин и её воспитанники останутся в нашем доме. Все вопросы потом, Гвенда, — мисс поднимает указательный палец вверх, призывая к тишине, и внимательно смотрит в глаза девушке. Та заметно тушуется и отворачивается, притихнув. — Все очень устали, и я прошу, Тара и Алис, помогите детям устроиться. Комнаты третьего этажа теперь их. А у нас с Алмой есть ещё кое-какие дела, — мисс Голубь разворачивается и уходит, так и оставив нас в неизвестности, но мисс Перегрин улыбается напоследок. И эта улыбка обещает:

Больше никаких побегов.