Cold hearts

      Енох не знает о чем он думает, когда имбрина ведёт их мимо заснеженных высоких елей. Завалившись на одну сторону, мисс Перегрин под руку Миллард поддерживает, ведёт осторожно и с беспокойством, отражающимся в его постоянной и надоедливой болтовне. Прямо за ними, едва ли не наступая на пятки, следует крупная Бронвин, хмуро понурив голову. Она держит малышку Клэр за руку, не перестаёт её успокаивать и уверять в несусветном бреде о том, что всё хорошо будет. Не бывает у них хорошо, потому что. За ней, нестройной гурьбой, спотыкаясь о собственные ноги, идёт Портман, помогает Эмме, которая хромает в тяжёлых свинцовых ботинках. Кажется, её безупречная талия стала ещё на пару сантиметров тоньше. Позади них Фиона замерзает; ей чужда уснувшая природа, а в этой петле — она ежедневно. Девушка с патлатыми волосами, которые сейчас в инее от тёплого дыхания, не чувствует силы, своей странности и, кажется, себя. Она, словно веточка сакуры, ломается пополам. А Хьюго — вечно радостный и улыбающийся — искося смотрит на подругу, и за стеклами его очков отражается не пробивная апатия. Его накрывает снежной лавиной.       Еноха бесит Гораций. Он рядом идёт, растирает руки друг о друга в кожаных перчатках, и, кажется, всхлипывает. Бесит так, что в один момент Енох едва ли сдерживается, чтобы не врезать юному провидцу. Сжимает кулаки, до выступающих сухожилий, и молчит, играет желваками, из-за которых в голову кровь ударяет.       Светает, когда они доходят до Лондона — пустынного и холодного — темного, словно под куполом безмолвности. Где-то завывает ветер, и Енох кутается в большую на несколько размеров куртку, взятую под шумок из Блэкпульской петли. Холод обгладывает все его выступающие кости, спрятанные под тонкой бледной кожей, и они бредут вдоль узких улиц и переулков, где валяются на камнях бродяги и попрошайки, готовые душу Дьяволу продать за бутылку чего-нибудь покрепче. Енох думает о том, что это место — худшее из всех. Он ещё не знает, как сильно ошибается.       Они сидят около камина, прижавшись плотно друг к другу, Енох пьет горячий чай, обжигая о чашку онемевшие на холоде пальцы, с грязью под короткими ногтями, перекатывает на языке чаинки, и старательно делает вид, что не рассматривает детей, которые напротив сидят. В молчании проходит, как кажется парню, не один час, когда Енох всё же решает посмотреть на тех, с кем придется жить под одной крышей. И вид всех шестерых Странных не вызывает никакого доверия. Высокий, как жердь, мальчишка смотрит на них несколько затравлено, и Енох думает, что парень может стать неплохой «мишенью». Девчонка, сидящая рядом с ним, смотрит них озлобленно, и ему непременно хочется стереть с неё эту спесь. Белая, как мел, — в желтоватом свете лампы и камина, — девушка, сидящая прямо напротив него, словно призрак, который испаряется медленно и едва заметно. Её синеющие губы искусаны, светлые брови, словно и нет их вовсе, отчего девочка смотрится очень комично, хмурятся через раз, как она взгляд на них кидает. И Енох видит — ей страшно совсем по-настоящему. Отчего-то ему тут же она не нравится. Словно улавливает он на ментальном уровне взаимную неприязнь.

***

      Странные встают тихо, без лишних вопросов, как и ранее, бредут кучкой за нами. Гвенда и Данни остаются внизу, провожая спины новеньких недоверчивым взглядам от первой, и оценивающим от второго, а я слышу, как Гвенда начинает громко возмущаться. Намерено, чтобы слышали все. Алис, которая рядом по ступеням поднимается, тихо ругается на девочку, но ничего не говорит. И я молчу, про себя проклинаю идею имбрины дать мне право развести детей по свободным комнатам, а заодно и провести им краткий экскурс по нашей жизни в доме. Чувствую себя на месте темноволосой Алис в день своего прибытия, и думаю, что затея эта — совершенно ужасная.       Уже на втором этаже, Алис договаривается со мной, что каждой из нас доверенно по пять Странных. Алис забирает группку молчавших детей, и уходит вперед по коридору, где виднеются двери в душевые и неприметная дверь в гардеробную, за которой множество вещей (однажды, я случайно туда забрела). Девушка начинает уже что-то спокойно вещать, и я думаю, что, если бы Алис была в будущем, она непременно была бы отличным экскурсоводом. Жаль, что в сороковые такого с ней не будет. Остальная часть детей стоят за моей спиной, и я робко оборачиваюсь на них, когда светловолосая стройная девушка покашливает в кулак. Машу рукой в сторону лестницы, и, наверное, правильно делаю, когда решаю сначала дать, уже обогревшимся Странным, немного передохнуть.       В коридоре третьего этажа огромное количество комнат, которые я не замечала сначала, и первые четыре (крайняя из них была с двумя кроватями) занимают ребята. — Меня зовут Тара, — переборов гнетущее молчание, произношу, отчего-то смело вздернув подбородок. — Это ваши комнаты. В конце коридора душевые, по левую сторону для девочек, по правую для мальчиков. Внизу находятся столовая, гостиная, кухня и библиотека. В погреб заходить не рекомендуется, там дверь изнутри захлопывается. Вот, — тяну медленно, словно пробуя слово на вкус, и прячу за спиной руки. — Может, познакомимся, раз нам жить придется вместе? — Я Эмма Блум, — девочка, которая сперва кажется мне совершенно недружелюбной, вдруг чуть смущенно улыбается и протягивает аккуратную ладошку для рукопожатия. — Это Джейкоб, Рама и Ха и Енох. — Приятно познакомиться, — проговариваю я, улыбнувшись, пожав руку девушки. — А мы-то как рады, — несколько грубо бросает среднего роста парень, с копной чуть вьющихся тёмных волос, бездонным взглядом карих, почти чёрных глаз. — Ты Енох, верно? — почему-то имя этого парня врезается в память сразу же. Он смотрит с прищуром, а темные радужки блестят бусинами в полутемном коридоре. Енох смотрит совсем недружелюбно, что отбивает во мне любое желание пересекаться с этим человек больше, чем три раза в день. Он сразу кажется мне каким-то мутным. — Не обращай на него внимания, — говорит Эмма, перебивает меня, только набравшей в легкие побольше воздуха, чтобы ответить этому Еноху пару ласковых. — Ну, вы располагайтесь, жду вас здесь через полчаса, — решаю быть умнее, опускаю взгляд, и стараюсь пройти мимо, не поднимая головы. Отдаленно слышу глумливое: «Слабенькая» и восклицания светловолосой девушки, которая пытается что-то донести до него. Мне же сразу становится понятно, что она только воздух сотрясает. Эту скалу ничем не пробьешь.       Мини-тур по дому заканчивается моим пересохшим горлом, вопросами от Джейкоба и Эммы, молчавшими Близнецами, но явно с интересом слушающими, и отсутствием Еноха (чему, по правде, я была рада), который аргументировал это тем, в довольно грубой форме сказав Эмме, что хочет быть один, послав нас на все четыре стороны. Я запиналась, путаясь в словах, но смогла рассказать всё, что сама знаю. Новость о том, что придется дежурить, Странные воспринимают спокойно, рассказав мне, что у них было подобное в прошлой петле. За эту черту я решаю не заходить, хотя любопытство съедает изнутри. Расскажут в любом случае.       Со Странными, которые без устали продолжают благодарить меня за интересный рассказ, я прощаюсь на первом этаже, попутно объясняю им, как найти их этаж и не потеряться, ведь помню себя. Хотя с этим появляются трудности. Но я вроде как справляюсь, и спешу найти Алис, после того как убеждаюсь в том, что ребята точно наверху. Девушка оказывается возле кладовки, откуда достает старый и пыльный патефон. Его края оббиты о стены, а на боковой доске, прямо под местом для пластинки, красуются глубокие вырезанные перочинным ножиком инициалы мисс Голубь. Я помогаю девушке поставить слегка тяжелую вещь на стул, стоящий у стены, и с интересом рассматриваю агрегат. — Уже управилась со своими? — спрашивает Алис, захлопывая двери кладовки и закрывая их на ключ. — Да. По-моему, мы уживемся, — провожу пальцами по ручке, перекатывая на пальцах толстый слой пыли, и неприятное ощущение остается на коже. — Кажется, они вполне дружелюбны, — почему-то я не говорю подруге о вредном мальчишке по имени Енох. Наверное, не хочу разрушать первое впечатление о новеньких. Хотя сама остаюсь недовольна именно из-за него.       Когда в устоявшийся коллектив, сплоченную семью, а в особенности странную семью, врываются новые её члены, да ещё и в таком большом количестве, это всегда сбивает с толку. Именно по этой причине, несколько дней после своего прибытия, я отсиживалась в библиотеке, в которую почти никто не заглядывал, или комнате, куда изредка заглядывала только Алис. Я понимала, что ребятам нужно привыкнуть, как и мне самой. Первые ночи я просыпалась в холодном поту, не понимая где нахожусь. Теперь подобные чувства вновь охватывают меня, но только в десять раз сильнее. — Эй, Тара? — звонко проговаривает Алис, тем самым выводит меня из раздумий. — Да? Что? — я чувствую себя крайне глупо, потому что уже не в первый раз так отключаюсь от реальности. — Можешь помочь найти пластинки в библиотеке? — Алис легко подхватывает патефон на руки, словно он совершенно ничего не весит, и идет вперед по коридору. — Да, конечно. Прости, задумалась, — спешу вслед за девушкой, отдаленно слыша искренний смех детей. По голосу узнаю Карла и мысленно успокаиваюсь, ведь помню как мальчик был перепуган. — А что вы слушаете? — В основном, классику, хотя мисс Голубь больше любит джаз. Но она считает, что лучше прививать нам любовь к классике. А меня, если честно, от неё уже выворачивает. За двадцать-то лет, — девушка по-доброму улыбается. — Поэтому мы и запрятали это чудо подальше. Мисс, конечно, возмущалась, но недолго. А вот сегодня попросила достать, чтобы порадовать новеньких. — Я люблю симфонии Бетховена. Я надеюсь, они у вас есть? — я спрашиваю, а Алис дружелюбно улыбается, кивая. — И Бетховен, и Моцарт, и Черни. На любой вкус, — у Алис, на моё удивление, хорошее настроение, которое как-то передается и мне. На душе, наконец-то, перестают скребсти кошки.       С энтузиазмом ищу в библиотеке виниловые пластинки, покрытые пылью, которую я тут же сдуваю, не в силах видеть плачевное их состояние. Иголки в аккуратной коробочке находит Алис, выуживая их из дальнего ящичка. Беру пять найденных пластинок, но подруга утверждает, что их гораздо больше, и обещает мне как-нибудь показать, раз я такой ценитель культурного наследия. Становится очень приятно, и я заранее благодарю девушку.       Патефон ставится у камина, у которого тлеющие бревна за кованным ограждением. Шаткая тумбочка подле него меня настораживает, хотя Алис и заявляет, что это законное место музыки в доме. Виниловая пластинка ставится в патефон, Алис придирчиво выбирает нужную иголку, как мне кажется, сапфировую, аккуратно вставляя её на место. Затем смахивает последние пылинки, а я всматриваюсь в чернеющий винил, на поверхности которого отражается пасмурное небо за окном. Алис спешно уходит обратно к кладовой, а я остаюсь в гостиной, утопая в мягком кресле, и смотрю на потрескивающие последними искрами бревна.       Я слышу как младшие дети таскают из столовой конфеты и куски недоеденного пирога, и отчего улыбаюсь, ведь когда-то и сама была такой же. Я слышу, как тикают большие часы, и как Алис копошиться в кладовой, выуживая оттуда одним за одним хлам. До ужина остается ещё час, и я думаю, что лучшим решением сейчас будет пойти к себе в комнату. Поднимаюсь по лестнице наверх и встречаю мисс Голубь. Имбрина кивает и слишком сконфужено дергает уголками тонких губ. Я смотрю вслед её удаляющейся фигуре, и спешу закрыться за деревянной дверью своей «норы».       Сижу на подоконнике, где при оставшемся дневном свете рисую что-то незамысловатое и не поддающееся никаким оценкам. Карандаш, предусмотрительно подточенный, оставляет широкие полосы серебристого грифеля на плотном альбомном листе. Со временем я понимаю, что линии образуют ровные два круга-омута, и осознаю, что нарисовала ту самую виниловую пластинку, которая так запоминается мне. Вывожу точным движением руки название одной из симфоний, и ставлю точку в конце. Этот рисунок отправляется в потрепанную папку на полке, а я спускаюсь вниз, бросив взгляд на настольные часы, показывающие время ужина.

***

      Столовая, прежде наполненная шумом детских голосов, сейчас погружается в тишину, когда за большим столом прибавляются стулья, и Странные рассаживаются все около друг друга. Будь я на их месте, тоже не доверяла бы. Но я на своем месте. Сосредоточенный взгляд мисс Голубь, блуждающий по лицам каждого из нас, сбивает с толку, и я пару раз скидываю еду на кристально-белую скатерть. Маринованная кукуруза, прожаренная котлета и запеченная картошка источают аппетитный аромат, и желудок у меня скручивается в плотный узел. Я сижу прямо напротив Гвенды, которая с настороженностью и какой-то даже антипатией смотрит на ребят, забитых в кучку почти на краю прямоугольного стола. Алис недовольно рассматривает девушку, поднимая тонкие брови вверх и с надеждой смотрит на имбрин, наверняка надеясь, что они заметят напряженную обстановку за ужином. Я молча жую котлету, пока Дэвид не спрашивает: — А почему ты привязана к стулу? — по глазам ребенка видно неподдельный интерес, когда мальчик поворачивается к Эмме. Девушка испуганно оборачивается, явно не ожидая подобного подвоха, но всё же справляется с лишними эмоциями. — Это из-за моей странности. Я похожа на воздушный шарик — без ниточки я улечу. — А покажешь? — тут к разговору подключается и Миранда, наклонив голову, словно птичка. — Как летаю? — Эмма явно сбита с толку таким внезапным вниманием, но кивает: — Покажу. — А я умею расти, — гордо заявляет Карл, оторвавшись от накалывания кукурузин на вилку. Эмма улыбается легко и непринужденно, а затем вдруг столовая наполняется звуками, в основном детских голосов, которые спрашивают о странности Странных.       Дэвид заявляет, что видит ауры тварей, хотя его странность и работает через раз. Данни демонстрирует то, что может перемещать предметы, и его стакан с компотом оказывается вдруг на подоконнике, а потом обратно на столе. Молчат только Алис, нахмуренная Гвенда да Енох, который, кажется, и вовсе от мира отключен. — Тара, а что ты умеешь? — когда очередь доходит до меня, вилка с последним куском котлеты замирает в воздухе, а я кошусь на Миранду, которая вопрос этот и задает. И смотрит своими лавандовыми глазами прямо в мои, и отказать ребенку в ответе кажется кощунством. — Я Снежная королева, — отшучиваюсь, в попытке прекратить этот разговор, но дети не отстают, и все как один начинают просить меня показать странность. Путем недолгих уговоров и громких возгласов ребят, я всё же сдаюсь.       Выпрямляюсь, поднимая голову, и сосредоточенно смотрю на кувшин с ягодным компотом. Краем глаза замечаю, что буквально все, и даже Енох, смотрят на меня. В эту же секунду жидкость в кувшине леденеет, становясь прозрачно-сиреневой. В столовой тут же прекращается шум, и становится слишком тихо. Я замечаю, как бледнеет Эмма, как опускает взгляд Джейкоб, и как смотрит Енох. А затем вздрагиваю от резко брошенной вилки на тарелку, что остатки еды разбрасываются ореолом вокруг неё, а стул, на котором сидел Енох с оглушительным грохотом падает на пол. Сам Странный стремительно покидает столовую, хлопнув дверью так, что слышится осыпающаяся штукатурка под обоями. Лед в кувшине трескается, а в воздухе повисает один вопрос:

Что я сделала не так?