Cold hearts

      Он так стремительно взлетает по скрипящим ступеням на третий этаж, что сносит фарфоровую вазу, разлетевшуюся на острые осколки, и запинается об угол ковра. Падает на пол, проехавшись руками по жестким половицам, что тут же отдается неприятным жжением на ладонях, и, кажется, рычит сквозь плотно стиснутые зубы. Дверь в его комнату едва ли не слетает с петель, тяжело ударившись о стену, а Енох мечется по комнате, словно загнанный в угол зверь, обезумевшим взглядом осматривает всё, что только попадается на глаза. Сквозь завесу темноты, он различает расплывчатые силуэты мебели, когда невинный стул деревянным щепками разлетается по полу. Когда банка с желеобразным органом, с громким звоном битого стекла падает на пол, а формалин, дурно пахнущий, растекается лужицей по паркету, затекая в старые щели древесины. Енох топчется по хрустящим осколкам, они забиваются в рельеф подошвы ботинок, а О`Коннор спешит снести рукой со стола немногочисленные вещи, расставленные часом ранее. Он разбивает пустые банки, отчего, кажется, начинает дребезжать в ушах, а с валяющихся органов натекает ещё больше вонючего спирта.       Енох дышит тяжело, упирается спиной в уже захлопнутую дверь, и медленно опускается на пол, поджимая под себя ноги. Смотрит в одну точку, когда понимает, что жизни этой девчонке больше не будет. Да, он, может, глупец, но далеко не дурак: знает, что странность её — весьма редкая штука. И знает, что не всем соплячкам так просто достается. А ещё знает, что именно лёд заморозил Олив. Такой же как и у этой. И это он на руках нёс фарфоровое тело девочки. А девка эта в петле теплой была, полной грудью дышала на морозном воздухе, и просыпалась с хорошим настроением. Теперь не будет. Енох перекроет ей весь воздух, а сама она умоется горькими слезами его отмщения.

***

      По обыкновению, становится тихо в ту же секунду, как стул заносчивого мальчишки с грохотом падает. Ещё тише становится, когда выше этажами слышится грохот разбитых стекол, а в столовой Эмма резко вдыхает в лёгкие как можно больше воздуха. Не знаю на кого посмотреть первым: на мисс Перегрин, опустившей глаза, или на Джейкоба Портмана, стискивающего добела кулаки и кидающего на меня уж слишком участливый взгляд. На мисс Голубь, которая не отводит взгляда с лестницы, или на Алис, которая, кажется, не моргает даже — так ошеломлена. Чувствую, как блуждающие взгляды окружающих смотрят то на меня, то вниз, то друг на друга. И понимаю, что никто не осмеливается произнести хоть слово. Тишина угнетает, и в один момент я срываюсь с места, опрокинув граненный стакан с компотом, который разливается розоватым пятном по белоснежной скатерти. Выбегаю из столовой именно в тот момент, когда наверху ещё что-то с грохотом разбивается, а мисс Голубь поднимается со своего места, опираясь руками о стол. Это я успеваю заметить краем глаза, уже перескакивая несколько ступенек деревянной лестницы.       Осколки разбитой вазы разлетелись по длинному ворсистому ковру, а самые мелкие из них попали под дверные щели. Вздыхаю, сама не зная, отчего убежала — вроде бы не боюсь окружающих и комплексами не страдаю. А этот Енох, похоже, страдает, раз так сбежал. Меня охватывает злость, когда я понимаю, что теперь в доме каждый будет по углам шушукаться, обсуждая его выходку. И меня не забудут приплести. В этом можно не сомневаться.       Я вздрагиваю несильно, когда наверху ещё что-то с грохотом бьется о деревянный пол. Выдыхаю воздух сквозь плотно стиснутые зубы и разворачиваюсь на каблуках туфель, поднимаясь наверх. Тут темно и почему-то холодно. А ещё шумно, так что дребезжит в ушах и сердце падает куда-то вниз. За второй дверью слышатся тяжелые шаги и хруст стекла под ногами парня. А ещё какое-то непонятное, но громкое бормотание. На секунду я задумываюсь о правильности своего решения, а когда уже уверенным движением кладу ладонь на медную ручку двери, вдруг слышу голос позади себя: — Не надо, — два простых слова выговаривает высокий юноша, лица которого в темноте коридора не разобрать. — Не ходи к нему. — Джейкоб? — я спрашиваю неуверенно, прищуриваюсь и отхожу на шаг от двери. Почему-то я надеюсь, что это именно Якоб. Я наслышана о его истории, вскользь узнала о том, как он оказался под заботливым крылом мисс Перегрин. И почему-то мне кажется, что из всех, именно с ним мне будет проще всего. Я надеюсь на это. — Да, — парень выходит из тени, его лицо освещается бликами света за окном, и я вновь вижу этот его взгляд. Такой участливый, будто он застал меня тут рыдающую навзрыд, и не знает как успокоить девчонку. — Не говори слишком громко, если не хочешь, чтобы истерика Еноха повторилась. И не ходи к нему. — Почему? Да что он вообще о себе возомнил?! — я тщетно пытаюсь не злиться. И тщетно пытаюсь говорить тише. Меня распирает от дикого желания высказать если не Еноху, так Джейкобу, всё, что думаю. Но я молчу. Впервые в жизни держу язык за зубами, когда это необходимо.       Джейкоб смотрит таким взглядом на дверь за моей спиной, словно точно знает, что там происходит и что он увидит, если зайдет в комнату. А я смотрю в окно, грозясь в эту же секунду плюнуть на мнение Портмана, развернуться и высказать всё этому выскочке. Всё, что накапливается буквально за несколько часов его пребывания в доме. — Не стоит, если не хочешь себе врага, — напоследок говорит Джейкоб, и спешит слиться с тенью. Его приглушенные шаги стихают через несколько секунд, и я понимаю, что осталась в темном коридоре одна. За дверью, на удивление, становится слишком тихо. И я мысленно молюсь, чтобы так и было дальше.       Яркий свет режет по глазам, когда я прохожу в свою комнату, так больше и не спустившись к ужину. Спасибо, сыта по горло. Чувствую себя выжатым лимоном, устало плюхаюсь на кровать, поджав ноги. Все те несчастные три минуты, пока я спускаюсь с третьего этажа и вяло ползу в свою комнату, я пытаюсь понять почему Енох так отреагировал. И сейчас, как я не стараюсь отвязаться от этого желания разузнать всё да поподробней, мысли всё равно измываются надо мной.       Ближе к ночи, проворочавшись в кровати так и не заснув, я включаю лампу над головой и мгновенно натягиваю халат на озябшие плечи. По иронии судьбы, мне всегда холодно, не смотря на то, что мои руки создают лёд буквально из воздуха. Долой каноны и устои! За окном непроглядная темень, а за дверью скрипит паркет. В соседних комнатах тихо, не слышно ни единого шороха. Настольная лампа включается с коротким шипением лампочки, пока я достаю с полки коробку с нитками и иглами, рассыпав по полу кружевную ленту. Сажусь вышивать, как я люблю, когда не спиться. Картину размером метр на метр за пару ночей точно закончу. Атласные ленты струятся, переливаясь лиловыми отблесками в свете лампы, пока я старательно вышиваю новой техникой лепесток крокуса. В принципе, ничего сложного, почти также вышиваешь нитками мулине. Хотя, всё же определенные сложности встречаются, но я только пробую вышивать таким способом, заранее закупив специальную ткань и ленты. Мне нравится, как блестит атлас в желтом свете, и как просто набросок карандашом по ткани, обретает объемные очертания полноценного натюрморта. Мне нравится чувствовать тонкую иглу подушечками пальцев, ощущать скользящую и щекочущую ленту в руках. Это всегда отвлекает от ненужных мыслей.       В рукоделие я влюбилась лет в десять, когда о пустотах и знать не знала, а мама вышивала при свете огня, сидя у печи в пекарне. В детских воспоминаниях, её руки всегда пахли ванилью и нитками. Её руки не выпускали их, она вышивала каждую свободную минуту. Это было её хобби, отвлечение от постоянной мигрени и просто расслабление. Через вышивку она проводила все свои мысли, расставляя их в голове по полочкам. Мама пришивала их нитками к картинам. Я мечтала научиться делать также. Для меня, маленькой и взбалмошной в силу детского возраста, сидеть на одном месте, не грозясь упасть в мешок с мукой, было бы настоящим мучением, если бы мама не показала мне как вышивать. С тех пор эта память живет во мне. Память о счастливых годах в теплой и уютной пекарне является крохотной связью между настоящим и моим настоящим сейчас. Моя мама была искусной рукодельницей, мне же до неё очень далеко. Я и вполовину не такая как она.       Весь бутон цветка я заканчиваю через минут сорок, когда глаза уже слипаются, а в груди, наконец, перестает быть так гадко. Там разливается приятное тепло ностальгии от детских воспоминаний и едва заметная тоска по ушедшим годам. Откладываю картину подальше, обещая закончить стебель цветка утром. Складываю иголки и нитки в коробочку, постоянно зеваю и мечтаю поскорее завернуться в мягкое одеяло.

***

      Енох не отсвечивает где-либо в течении последующих дней, но легче от этого не становится. По углам дома слышаться разговоры, когда я просто прохожу по коридору или сижу в гостиной, и это сильно сбивает с толку. В основном, шепчутся дети постарше, которым от скуки делать просто нечего. Как таковых развлечений для них нет, вот и придумывают себе невесть что. Алис хохочет в кулак, когда я жалуюсь на это, играет странным искрами в глазах, и в следующую секунду перьевая подушка летит прямо в неё. Странная заливисто смеётся, отплевываясь гусиными перьями, и чихает пару раз. Улыбаюсь, увидев такую картину, и спешу поправить застеленную покрывалом кровать. — С ним явно что-то не так. Сидит в своей каморке, прячется и тихий такой, что даже и не знаешь — жив или помер, — однажды говорит мне Алис, а я не задумываюсь об этом. Слишком много чести.       На пятый день Енохового затворничества, я встречаю его в своей (уже в мыслях только так её называю) библиотеке, рыскающим по пыльным полкам. Злость на него как-то примиряется, остаётся лишь удручающее недовольство, повиснувшее в воздухе. Парень не видит меня — или упорно делает вид — и ищет что-то очень щепетильно, перебирает в длинных и костлявых пальцах едва ли не каждую книгу. Через пять минут после моего присутствия и громкого «Кхе-кхе», Енох поворачивается ко мне лицом, а я отмечаю, что чёрные мешки под глазами стали ещё отчётливее, впалые щёки лишились любого намека на кровообращение, а губы потрескавшиеся и стянутые в тонкую бесцветную полосу. — Если ты ищешь книгу «Как быть не такой занозой», то не по адресу, — да, я язвлю, хотя редко позволяю себе опускаться до такого уровня. Но сейчас я не сдерживаюсь.       Енох стискивает челюсти, прищурившись, отчего в полутемном помещении кажется, что глаза его полностью черные. Стискивает кулаки, до побеления костяшек, и поступью подходит вплотную. Мне становится несколько жутко, когда его тихий и вкрадчивый голос звучит, словно у меня в голове. — Была бы ты умней, держалась бы от меня подальше. Но ты явно умом не блещешь, поэтому пеняй на себя, — он уходит, резко развернувшись на каблуках туфель, и громко хлопает дверью.       Не хочется признавать, но этот парень умеет нагонять жути. Чтение уже полюбившегося мне Джека Лондона никак не успокаивает, отчего глаза прыгают от строки к строке, так и не уловив развязку романа. Хочется прихлопнуть Еноха, как таракана, но я вовремя остужаю пыл. Хотя, желание разобраться во всём здесь и сейчас не покидает меня ни на секунду. Но я сижу в мягком кресле, упорно стараюсь читать, и не обращаю ни малейшего внимания на это.       Спустя время, когда солнце уже клонится к зениту, а из кухни по дому плывет запах чего-то съестного, желудок недовольно урчит, глаза покалывает от дурного освещения в комнате, и шея побаливает от засидевшегося положения. Вставать и идти в столовую совершенно нет желания, потому что уже знаю, с кем встречусь за большим столом. Поэтому мысль незаметно пробраться к себе в комнату, кажется более чем притягательной. Уже в коридоре, я тихими шажками стараюсь пройти мимо приоткрытой двери в столовую, за которой множество голосов. — Сбегаешь от нас? — как гром среди ясного неба, говорит чей-то задорный женский голос. Обернувшись, я вдруг замечаю девушку в свинцовых ботинках, которая прислоняется спиной к стене, и вопросительно смотрит на меня. — Эм… Да, не голодна, — я запинаюсь совсем некстати, что тут же дает понять, что Эмма застала меня врасплох. — Слушай, если ты из-за того, что мы там… — вдруг начинает девушка, опустив взгляд на руки. — Нет-нет, что ты, дело не в вас, — я спешу её перебить, ведь мне неловко. Ребята только прибыли, я прекрасно понимаю, что в первые дни жутко тяжело. И так позорно избегаю их. — Это из-за Еноха? — вдруг спрашивает Странная, а я окончательно опешиваю. У меня что, на лбу написано: «Не хочу видеться с придурком?» — Из-за его реакции?       Эмма меня будто сканирует. Я вижу, как она догадывается, и сама же знает, что попала в яблочко. Удивительная девушка. — Просто забудь об этом, — продолжает она, пока я упрямо молчу. — Он просто такой, просто несдержан и совершенно не контролирует себя. У него есть причины на это, Тара. А тебе необходимо поужинать, — не успеваю я что-либо ответить ей, как Странная хватает меня за руку и тянет за собой в столовую. В глаза врезается яркий свет, ребята быстро рассаживаются по своим местам, а дежурные, Данни и Гвенда, выносят блюда из кухни. Сдавать на попятную слишком некрасиво и уже поздно, особенно учитывая взгляд Эммы, говорящий прямым текстом, чтобы я не рыпалась и покорно села. А видеть эту девушку в гневе я была не готова, ибо наслышана о подвигах Странной.       Мне повезло, что свободное место было ровно между Мирандой и Миллардом, с которым общение банально не клеится. Обычно общительный и слегка болтливый юноша, он рассказывает удивительные истории о Перплексусе Анамалусе, будто вместе с ним составлял первую Карту Дней, плавал по морям и открывал новые петли. В его компании я чувствовала себя неуютно, отчасти потому, что не понимала половину из всего, что он говорил. А другая половина как влетала в мои уши, так и вылетает по сей день. Мне хочется надеяться, что с Миллардом мы станем, если не близкими друзьями, так теплыми приятелями.       Еда пахнет дурманяще-приятно, желудок скручивает в морской узел, а руки сами тянуться к большому куску теплой говядины, красиво выложенной на белой тарелке. Травяной чай успокаивает расшатанные нервы окружающих, которые в первые минуты моего пребывания в столовой, затаивают дыхание. Но, потом напряжение улетучивается с молниеносной скоростью, еда поглощается с приятной ненавязчивой беседой, хотя отдельные лица, пальцами указывать не буду, так и сидят на стуле, молча жуют и, кажется, даже не моргают. Я очень стараюсь не смотреть на Еноха, очень стараюсь делать вид, будто бы ничего не было и его вообще не существует. Да только взгляд сам раз за раз натыкается на темные, чуть кудрявые волосы, что я замечаю только сейчас. На серую кожу и совсем безэмоциональное выражение лица. Интересно, он вообще испытывает что-то, кроме ярости?

***

      Я верила, что все колкости, пущенные в сторону О`Коннора, пройдут бесследно и мимо меня. Я верила, что мальчишка побеситься и перестанет, и зароет топор войны между нами. Но, видимо, моим надеждам и молитвам было не суждено сбыться, а этот самый топор только сильнее заострился.       Ночь выдается бессонной и беспокойной, я кручусь на кровати, словно кто-то колит мне спину, сбуровив простыни в один большой комок. За окном безоблачное небо, поэтому видны яркие, по-зимнему светлые звезды. Мысль о том, что заснуть мне всё равно не удастся, проникает в моё сознание очень отчетливо. Я собираюсь вновь заняться картиной, добавив в натюрморт несколько интересных деталей, и ступаю босыми ступнями на холодный пол, не включая свет. Это становится моей роковой ошибкой. Из темноты угла напротив, на меня смотрят два жутких жёлтых глаза, моргая с характерным щелчками механизмов. Ростом около метра, монстр, как я уже успеваю окрестить его в голове, не шевелиться, а смотрит прямо на меня. Словно обдумывая в какую часть тела вцепиться сначала. Его металлические пальцы-ножницы клацают, чем он напоминает мне жутковатого персонажа Джони Деппа. Сквозь полумрак, мне удается различить грязную и резиновую голову куклы-пупса, с языком-щупальцем изо рта, словно монстр — человекоподобная пустота. Когда инстинкт самосохранения начинает буквально вопить внутри меня, становится слишком поздно. Существо, позвякивая металлическими деталями и поржавелым механизмом внутри, молниеносно оказывается около меня, переваливаясь на коротеньких ножках, и, прежде чем я успеваю издать хоть звук, его щупальце-язык обхватывает мои руки, подобно тугой веревке. А пыльцы-ножницы с лязгом отрезают крупную прядь волос около лица. Ужас накатывает на меня, и в себя я прихожу только тогда, когда монстр покрывается похрустывающим льдом, а мой собственный крик застывает визжащими аккордами в комнате. Алис тут же оказывается около меня, спросонья совершенно не понимая, что происходит. Данни прибегает следом, оценивает обстановку, и пулей вылетает из комнаты по направлению, как мне думается, чердака. Кажется, просыпается весь дом. И только один человек в этих стенах гадко улыбается, услышав сладостные всхлипы.