Cold hearts

      Её так трусит, что клетчатый плед всё время скатывается с плеч, и она рваными движениями поправляет его, а на белом, будто фарфоровом лице, видно слёзные дорожки до самого подбородка. И Еноху нравится, до одури нравится видеть её такой же сломанной и побитой, как когда-то была рыжеволосая заклинательница огня.       А имбрина, их имбрина, орет, как резанная курица. Еноху хочется засунуть кляп ей в рот, чтобы не слышать её кудахтанье, врезающееся и сдавливающее череп. Мисс Перегрин смотрит не на него, а на девчонку, и в какой-то момент подходит к ней, поглаживает по спине, предлагает уйти. Но та противится, чему Енох весьма удивлён. Он-то был уверен, что девочка теперь закроется в своей комнатке, спрячется от него, будет каждую ночь просыпаться с криками на мокрой от слёз подушке, и мечтать о том, чтобы сбежать.       Но он плошает.       Она смотрит на него не только со страхом, но и с горящей в голубых глазах яростью, отчего на её ладонях то и дело появляются корки бледного льда. Она молчит всё то время, пока Енох со скептически поднятой бровью, но опущенной вниз головой, как у нашкодившего малыша, слушает яростно-праведные тирады обеих Птиц. Он изредка смотрит на неё: дрожащую от пережитого ужаса, шмыгающую и утирающую гневно-разочарованные слезы, но сжимающую кулаки до белых-белых костяшек. Ему кажется, что он уже поломал её, разбил, как статуэточку. Но он и понятия не имеет, что так просто девчонка не сдастся. Енох хочет войны. Енох получит войну.

***

      Мне хочется сжаться до размера молекулы, превратиться в миллион атомов и разлететься по миру, чтобы никто не мог собрать воедино. К вечеру следующего дня, сочувствующие взгляды обитателей Дома становится невозможно терпеть. Закрыться в своей комнате кажется мне наилучшей идеей, к которой я прибегаю незамедлительно. На столе стоит нетронутая овсяная каша, стакан с остатками молока, и полностью вышитый натюрморт, который я доделывала дрожащими руками той ночью.       Я больше не могла спать. Глупо было бы говорить, что Еноху не удается меня напугать. Его игрушка, рассыпавшаяся на множество шестеренок и пружинок, теперь валяется кучей под дверью несносного мальчишки. Бранную ругань можно было услышать на первом этаже, когда Енох, заспанный и недовольный, выходит утром с полотенцем на плече в душ. И — о, чудо! — поскальзывается на одной из деталек, всей массой тела упав на пол. Миллард, который всё видит собственными глазами, пересказывает эту историю уже раз седьмой. И это только мне и Алис.       Вообще, они с Миллардом — невидимым юношей — неплохо спелись. Алис веселит его остроумие и красноречие, а он, в свою очередь, находит её заинтересованной в историях, которые Миллард без устали пересказывает всем членам дома. По правде же, Алис — единственная, кто выдерживает болтовню паренька.       Выходить из комнаты нет никакого желания. Но к полудню становится уже попросту нечего делать. В комнате идеальная чистота — несколько часов лазила по ней с тряпкой в зубах. Моя «нора» потихоньку приобретает обжитой вид, когда я заставляю полочки горшочками с разнообразными цветами, и на пол кладу приятного бежевого оттенка ковер, вытащенный мною из закромов кладовки. Навожу порядок в гардеробе, перевешиваю вещи, что-то, вытащенное мною впопыхах в первый день, вовсе прячу в самый нижний выдвижной ящик. И украшаю стену над кроватью, прибив гвоздик, на котором теперь весит мой натюрморт. Это отвлекает мой воспаленный мыслями мозг, и на некоторое время мне становится легче. Поникнуть вновь мне не дают Алис с Эммой, которые вваливаются в мою комнату, даже не постучав. Они загадочно улыбаются, переглядываясь друг с другом, а потом вновь на меня смотрят. — Эй, нет! — произношу я, выставляя руки, ровно за секунду до того, как девочки хватают мою одежду, меня за руки и тащат вниз. — Куда мы идем? — сопротивление бесполезно, а железная хватка Эммы не оставляет мне не единого шанса. А от неё можно ещё и ботинком свинцовым по башке получить. За непослушание. — Играть в снежки, конечно, — говорит Эмма, по-детски улыбнувшись. — Лет сорок в них не играла. — О, не-е-е-т. Вероятность того, что такой снежок попадет мне в лицо, уж слишком велика, — я пытаюсь опираться, как могу. Но Алис только качает головой, из стороны в сторону, чуть-чуть улыбнувшись. — Не будь как маленькая, Тара. Весь дом будет играть, и ты тоже, — черт, значит Енох там будет тоже.       На самом деле, я понимаю, почему девочки не оставят меня в покое. Просто видеть моё похоронное лицо им, видимо, надоело. Да и сама я понимаю, что неплохо было бы развеяться. Так, чтобы заглушить все мысли. А они, как надоедливые насекомые, уж слишком крепко цепляются ко мне.       Внизу, замотав шею ярким желтым шарфом, завязывая шнурки на массивных ботинках, я выхожу на крыльцо. Зыбко ежусь от внезапного порыва ветра, который «кусает» за щеки и нос, и осматриваюсь. Замечаю Данни и Гвенду, которые вместе делают снежных ангелов, а Карл с Дэвидом гоняются по кругу, намереваясь стащить шапки с голов друг друга. Под голым и сухим деревом груши мило воркуют Фиона и Хью. Парень смущенно улыбается, нахлобучив на глаза очки, а Фи, как её называют ребята, видно, что грустит, но старается не подавать вида. — Ну и зачем вам я? — спрашиваю у девочек, надеясь услышать ответ и исчезнуть под шумок. Но видя взгляд и Эммы, и Алис, сомнений не остается: так просто эти две с меня не слезут. — Ты — важный член дома, — начинает Алис, попутно спускаясь по ступеням и таща меня за собой. — Поэтому, ты просто необходима. — Да и к тому же, видела бы ты себя, — продолжает Эмма, — тебе словно фильм ужасов показали, а ты так и не успокоилась. — Ну, спасибо на добром слове. — Плюс ко всему, заморозишь пару снежков и запульнешь в Еноха. Он будет светиться лиловым от радости, — Алис хихикает, заговорщически подмигнув мне.       Пока все присутствующие дети постарше делятся на две команды, а малыши строят снеговиков и снежных баб, я стою поодаль, зная, что Алис потащит меня в свою команду. Особого желания играть с ребятами у меня нет, но и отказавшись, я после буду жалеть. Поэтому я просто жду начала, сидя на одном из еловых пней. На улице не хватает Джейкоба, Еноха и Миранды. А также Горация, мальчика-провидца, Близнецов и Клэр. Последняя, к слову, выходит спустя пять минут в компании Джейкоба, держа того за руку. Енох за ними идёт следом, застегивая кожаную куртку на молнии, на пару размеров больше, чем нужно парню. Его выражение лица полно скептицизма, а губы стянуты в одну бескровную полосу. Джейкоб, шустро спустившись с крыльца, мило улыбается Эмме, которая, клянусь, краснеет вовсе не от мороза. — Так, все собрались? — оглядывает толпу Эмма, — погодите, а где Бронвин? — Сегодня их с Горацием очередь дежурства. Они помогают мисс Голубь с обедом, — высказывается кто-то за моей спиной, но я не оборачиваюсь, попросту боясь столкнуться с Енохом лицом к лицу.       Команды делятся окончательно, каждая присваивает себе кодовые название «Красные» и «Синие». В команде «Красных», в числе которой и я, Алис, Эмма, Фиона и Гвенда. Мальчишки кочуют в команду противника, и игра начинается.       В суматохе каждый разбегается кто куда, выискивая сугробы снега побольше. Краем глаза, забегая за голую живую изгородь под окнами дома, я замечаю как взлетает Эмма, слегка расстегнувшая свои ботинки. Данни спешит делать снежки, и параллельно запускает уже готовые с помощью своей странности и мыслей. Джейкоб играет по-старинке, гоняется за неторопливой Гвендой, попадая ей постоянно в спину, и старается снежками сбить Эмму с высоты. Но девушка парит легко и непринужденно, изящными движениями руки осыпая Портмана тоннам снега. Хьюго, который боится выпускать своих ненаглядных пчел на мороз, помогает Данни атаковать Алис. Енох же бросается комьями снега во все стороны, видно особо не метясь в кого-то одного. Он попадает по лодыжке Эммы, отчего снег засыпается ей в ботинок, попадает прямиком в голову несчастной Фи, которая получает больше всех вместе нас взятых, но всё же девочка весело и игриво улыбается. А когда я только на секундочку выхожу из своего сомнительного «веточного» укрытия, Енох, не медля, целиться в меня, попадает точнехонько в нос. Я жмурюсь, отряхивая лицо от мягкого и пушистого снега, и по его ехидной ухмылочке, понимаю, что вредный мальчишка ждал именно этого и невозможно доволен собой. Во мне просыпается то самое веселое чувство шуточного боя и сражения, что я просто, загребая под руки как можно больше снега, начинаю атаковать О`Коннора. Парочка снежных снарядов попадает парню в ноги, оставляя мокрые следы на штанинах его брюк, другие два — в туловище, а ещё один попадает прямо за шиворот, когда Енох пытается увернуться. Я с победным кличем «В яблочко!» спешу убежать куда подальше, потому что парень с садистским выражением лица вытанцовывает джигу, выплевывая под нос ругательства.       Мы играем ещё где-то с час, а потом нас, насквозь мокрых, уставших и вспотевших загоняют имбрины в дом греться. С дрожащими от холода руками, отбивающими дробь зубами и раскрасневшимися ушами, мы сидим у камина, укрытые пледами и покрывалами, отогревая онемевшие пальцы. На лице плавает глупая улыбочка, чуть-чуть в уголках сине-лиловых губ, а в гостиной витает атмосфера легкости и едва ощутимого волосками на коже спокойствия. Впервые за несколько дней я полностью отдаюсь моменту. Я не думаю о всей этой ситуации с Енохом, не думаю обо всех проблемах, которые могут преследовать меня, только ступи я на тропу войны с ним. Я не грущу и не печалюсь, а весело смеюсь с ребятами, словно в одном кругу семьи, где каждый — родной. Наверное, впервые новоприбывшие ребята чувствуют это. А вместе с ними и я. Между нами, наконец, исчезают все стены.

***

      За обедом царит легкое и непринужденное настроение. Бронвин и Гораций подают на стол супницу с горячим куриным супом, рисовую лапшу, которую из настоящего принесла мисс Голубь, куриные лапки на красивом блюде из сервиза имбрины и горячий чай с дольками лимона в чашках.       Все уплетают обед за обе щеки, попутно разговаривают, вспоминают какие-то веселые моменты из игры, пересказывают их имбринами, которые моментально подключаются к разговору, и он медленно перетекает из одного русла в другой, и обратно. Даже Енох обсуждает что-то с Миллардом, и у О`Коннора вполне добродушное выражение лица, если постоянную угрюмость и маниакальную улыбочку можно назвать добродушием. Джейк что-то вещает красавице Эмме, у которой не сходит румянец с лица и озорно блестят глубокие голубые глаза.       Доедая обед одной из последних, я не спеша покидаю столовую, попутно отнеся грязную посуду на кухню, где вовсю орудует мальчик с моноклем в кармане твидового пиджака. Я не имела возможности пообщаться с Горацием. Единственное, что я знаю о нём — он видит сны, часто вещие. Иногда мы перекидывались парой фраз в общей гостиной, слушая виниловые пластинки, но как таковое общение ещё ни разу не клеилось. Поэтому я, сама не знаю отчего, задерживаюсь на кухне, усиленно делая вид, что читаю этикетки на банках с маринованной фасолью. — Тара, ты что-то хотела? — я вздрагиваю и оборачиваюсь совершенно неожиданно, отчего мальчик, видимо, не ожидая, отшатывается. — Да нет, ничего особенного, — неловко мнусь с ноги на ногу, прячу руки за спиной. — Как первое дежурство, не тяжело? — Непривычно, — отвечает Сомнассон и продолжает натирать тарелку вафельным полотенцем. — Ничего, быстро свыкнешься, я тоже не сразу привыкла к такому распорядку. В моей старой петле подобного не было, — я прохожу чуть дальше от входа, усаживая себя на кухонный гарнитур. — А ты раньше жила в петле? — глаза паренька вдруг загораются едва зыблемым интересом. — Да, в Шотландии. Там я была больше всего, вместе с вечно холодной весной и бушующим Северным морем. Там было очень хорошо, — я несколько грустно улыбаюсь, опуская голову вниз, рассматриваю острые колени. — А почему ты ушла оттуда? — вопрос не тактичный, и Гораций понимает это, поэтому спешит поднять на меня щенячий взгляд виноватого мальчишки. Но я улыбаюсь, давая понять, что ничуть не смущена. — Я сбежала. Позорно сбежала в будущее для нас, и настоящее для всех остальных нормальных людей. Если понимаешь о чём я, — он кивает. — Мне казалось, что выйдя за пределы петли, я смогу понять, какого это — жить. Жить жизнью нормального человека. Ещё, в силу, наверное, собственной безрассудности, я не верила, что года могут нагнать своё. Поэтому, после перезапуска петли, я собрала кое-какие вещи, и позорно бежала. Я оказалась в настоящем, изучала всё, потеряла счёт времени, и шесть лет, проведенных в петле, догнали меня. Проснулась я уже шестнадцатилетней пигалицей, которая не знала, куда ей податься. А петля схлопнулась для меня, навсегда унеся с собой беззаботное существование и друзей, — к концу рассказа в носу предательски щипало, а Гораций смотрел на меня с открытым ртом, и не мог пошевелиться. — Ты же не знала. Поэтому не виновата. — Да я и не жалею особо, — улыбаюсь как могу искренне. — Сейчас же всё хорошо, да и от пустот я как-то скрылась. Нечего прошлым жить. Единственное, что беспокоит — я не знаю, что случилось с ними после налетов на петли. — Мисс Перегрин говорила, что ваша петля одна из немногих, которые сохранились на всех Британских островах. Возможно, твоя ещё жива.       Надежды было мало, и Гораций понимает это, поэтому спешит отвернуться, чтобы не глядеть мне в глаза. Я же осознаю, что мальчик пытался поддержать меня, поэтому сказав ему «Спасибо», быстренько покидаю его уютную компанию. И радуюсь, что между нами завязалась пусть не дружба, так приятельство и уважение.

***

      Имбрины собирают детей постарше в гостиной около трех часов дня. На лицах обеих наставниц настороженность и серьезность, но легкая полуулыбка мисс Голубь расслабляет. В помещении не хватает лишь нескольких ребят, но я слишком погружена в ожидание следующих слов имбрин, чтобы обращать на это внимание. — Дети, как вы знаете, в нашей петле мы поводили занятия по развитию ваших способностей, — начинает мисс Перегрин, обращаясь больше к своим воспитанникам. — Я узнала, что мисс Голубь проводит подобные занятия со своими ребятами, поэтому, посовещавшись, мы решили, что будем продолжать это делать все вместе. — Сейчас я попрошу вас разделиться на две небольшие группки, по четыре человека, — продолжает мисс Голубь, мягко посмотрев на каждого из нас.       Эмма, Гвенда, Данни и я оказываемся вместе в одной группе, а Фи, Хью, Миллард и Енох — в другой. Осознание того, что сейчас все, буквально все, во главе с двумя имбринами, будут смотреть на тебя, накатывает слишком внезапно, отчего спина резко покрывается липкими и колкими мурашками. Я осматриваюсь вокруг, замечая, как мисс Перегрин берет вторую группу под опеку, ставит ребят. И, как строгая мамочка, что-то наказывает им, выставив указательный палец перед собой. Смотрю направо, где стоит Эмма. Замечаю, как девушка расстегивает ботинки из свинца, и поднимается над полом, едва ли успев ухватится за кресло, что рядом стоит. В итоге, Блум в почти горизонтальном положении парит в воздухе, неловко улыбаясь всем.       Гвенда вытаскивает руки из карманов брюк, снимая с них перчатки из плотного коричневого материала, а Данни бегом перемещается на кухню, по ящичкам достает как можно больше посуды и приборов. Миллард и вовсе оголяется, становится полностью невидимым, и исчезает, бесшумной кошкой передвигаясь по комнате. Фиона и Хьюго стоят вместе около цветов, а Фи, как мне кажется, перебирает в руке семена. А я стою. Просто стою посередине комнаты, мечтая провалится под фундамент особняка от того, что совершенно ничего не понимаю. А затем натыкаюсь на карие, почти черные глаза О’Коннора, и тогда точно мечтаю уйти.       Енох держит в руке уродливое чучело с плюшевой головой грязного медведя и руками-вилками, гадко усмехается, словно знает, что подобные его безделушки то и дело возвращают меня в состояние той самой ночи. Если я расслабилась, вовсе не означает, что всё забыла. — Нравится куколка? — в одночасье парень оказывается рядом со мной, в руках вертя игрушку. Передергивает, когда одна из вилок проскальзывает вдоль моей руки, но я стоически выдерживаю этот трюк. При всех он не сделает мне больно. — Твоё моральное уродство такое же как и их внешнее, — я отхожу, присаживаясь на то кресло, за спинку которого держится Эмма.       Мне кажется, его задевают эти слова, но становится абсолютно всё равно. Пусть думает и делает что хочет.       Мисс Голубь внезапно оказывается рядом, осматривает каждого из нас по очереди, решая начать с Блум, как с самой опытной в этом деле. — Мисс Блум, как долго вы можете находится в таком состоянии? — для начала спрашивает имбрина, усадив каждого из нас в круг перед собой. Краем глаза я вижу, как мисс Перегрин уводит другую группу куда-то в коридор. — Я могу бесконечно парить в воздухе, но не управляю своим телом, — в подтверждение своих слов, Эмма пытается сесть в воздухе, будто садится на стул. На несколько секунд у неё это выходит, но, когда девушка расслабляется, тело постепенно возвращается практически в горизонтальное положение. — Вы работали с Алмой над этим? — Конечно. Мы даже достигли результатов — я научилась ненадолго принимать вертикальное положение и оставаться в нём. Но дольше пяти минут это не длится. — Как насчет того, чтобы поработать не над тем, как ведет ваше тело в полете, а над самим полетом? — задумчиво проговаривает имбрина, приложив пальцы к подбородку. — Что думаете, мисс Блум? — Такого мы ещё не пробовали с мисс Перегрин, — Эмма на мгновение замолкает. — Думаю, можно попробовать. Попытка — не пытка. — Отлично, — мисс Голубь добродушно улыбается и прихлопывает в ладоши. После она поворачивается к Данни и Гвенде, сидящим по правую от неё сторону. — Мистер Джордан, с вами мы всё также работаем над скоростью и количеством предметов в перемещении. А с мисс Шелдон мы учимся контролю, — имбрина задерживает на девочке выразительный взгляд, а затем поворачивается ко мне.       На мгновение дыхание замирает, словно лёгкие цепенеют, а вдоль позвоночника проходит покалывание неприятное. Проскальзывают чисто подростковые мысли, схожие с пауками, плетущие паутину тревоги вокруг меня. Но я пресекаю их на корню, мысленно успокаиваюсь. — Тара, — когда имбрина называет меня по имени, тело вытягивается в струнку, словно я проглотила длинную и ровную железку. — Я уже знаю как вы замораживаете жидкости и покрываете предметы льдом. Это единственное, в чем заключается ваша сила? — Не совсем. Я умею создавать лёд в воздухе, собирая влагу из него. И могу придавать льду различную форму, — прочищаю горло, глотаю ком вязкой слюны и чувствую как пересыхает глотка, поэтому слова вылетают изо рта слишком быстро и кажутся бессвязной цепочкой звуков. — Например? — Птица интересуется, а я с важным видом вытягиваю руку вперед. Изначально лёд над рукой тонкий, блеклый и плоский, но затем он становится толще и толще, светло-голубого оттенка. И завершается снежинкой, мягко опустившейся на мою руку. — Превосходно. Но мне кажется, что скорость создания даже такой маленькой фигурки слишком мала. Мы поработаем над этим, — снежинка жидкостью впитывается в руку, сжатую в кулачок. Я киваю в ответ.       Занятие длится два с половиной часа, что для меня, как новичка, сказывается накатившей дикой усталостью и сонливостью. Загоняла Птица.        Сегодня основное внимание уделяется Эмме, потому что её случай самый тяжелый и требующий максимальной вовлечённости. Данни пытается увеличить скорость перемещения сразу четырех вилок. Успехи имелись: к концу занятия все четыре вилки перемещаются одновременно, а скорость увеличивается на четверть секунды, за что Птица очень хвалит мальчика. Гвенда учится контролировать металл вокруг себя без своих чудо-перчаток. Но выходит из рук вон плохо — не то девочка была рассеяна, не то ей необходимо ещё больше практики. Я же создаю различные фигуры изо льда над рукой, не больше пяти сантиметров каждая. В среднем, уходит три с половиной секунды (имбрины такие любительницы подсчитывать время), и мисс Голубь это не удовлетворяет. Поэтому к концу практики, у меня пляшут перед глазами цветастые пятна и ноги подкашиваются.       До комнаты я едва ли не ползу, волосы надоедливо лезут в глаза, растрепавшись из кос. В коридоре тихо, в соседних комнатах тоже. Не горит даже свет, а за окном уже чернушная темнота. Я едва ли нащупываю ручку двери в свою комнату, и ищу ключ в карманах. Когда же не нахожу, нервничать начинаю заметно. Однако, когда ручка поддается и дверь с легким скрипом петель открывается, я нервничаю ещё больше. Откуда-то из недр сознания просыпает не так давно забытая подруга — тревога. Она проходит по макушке, путается в волосах, плавно перетекает на щеки и от неё скулы немеют. Я замираю на несколько цепенеющих мгновений.       Я ощупываю стену, в попытке найти выключатель, а когда свет загорается, моему взору представляется ужасающая картина: прибитая ржавыми гвоздями за уши к стене висит та самая игрушка Еноха, которой он сегодня в гостиной отсвечивает. Я закрываю рот рукой, лишь бы не кричать, пока глаза готовы в ужасе вывалиться из глазниц. На ватных ногах подхожу, опасаясь, что игрушка в любой момент может ожить и проткнуть меня своими вилками. Но, вместо этого, на одной из них нанизан клочок желтой бумаги. Аккуратно снимаю послание, пытаясь унять дрожь рук, и свожу брови к переносице.       На бумаге красивым завитушным почерком выведено:

Растаешь как снежинка