Cold hearts

      Енох удивленно замирает, когда видит её в ночной темноте гостиной, играющей на старом рояле. Пальцы буквально парят над клавишами, пока легкая, ненавязчивая мелодия плывет по комнатам, пробивая нотами кирпичные стены. Он внезапно замечает изящность её рук и красоту идеально ровной спины даже за ворохом безразмерной ночной рубашки. Белесые волосы россыпью падают на плечи, блестя от фонарного света за окном, а длинные ресницы ложатся тенью на гладкую кожу щек. Он отчего-то думает, что девушка красива в этот личный, какой-то интимный для неё момент. Еноху хочется войти в комнату, усесться на излюбленный диван, и слушать, наслаждаясь каждой ноткой, исходящей из-под её пальцев. Хочется смотреть на неё, не имея возможности оторвать пронзительный взгляд, и подмечать что-то новое. Он-то думал, что давно Тару разгадывает, словно детскую загадку, и ничем она больше его не удивит. А у девушки за пазухой ещё пара козырей.       Енох грязно ругается у себя в голове, когда понимает, о чем думает. Снова хочется начать измываться над девушкой за то, что она такое в нем вызывает. То, что уже давно умерло внутри, и закаменело. Ему кажется, что у него едет крыша, тихо шурша шифером по темечку, потому что он слишком часто стал задумываться об этой странной девушке. Слишком часто стал уходить куда-то вглубь себя, только Тара появляется на горизонте. Он не чувствует подобного со дня смерти Оливии, и это до чертиков пугает. Еноху не хочется снова становится мальчишкой, каким он себя чувствовал рядом с заклинательницей огня. А Тара, как будто нарочно вызывает в нём именно это. Будто бы зная об этом, специально показывает себя с лучшей стороны. Черт бы её побрал.       Енох стремительно убегает к себе в комнату, глупо надеясь скрыться от самого себя под толстым ватным одеялом. Но сонливость, которая накрывает волнами ещё каких-то десять минут назад, сейчас куда-то пропадает, и Енох вертится в кровати, продолжая слышать эту треклятую мелодию. Она, словно играет у него в голове, заседая аккордами в подкорке. Перед глазами, как назло, вспыхивает силуэт Тары, сидящей на скрипучем пуфе, окруженной рассеивающимся светом, красиво отталкивающимся от её мраморной кожи и пепельных волос. И Енох окончательно сдается, сломавшись пополам, словно соломинка. Нехотя признавая свою вину касаемо девушки и её странную, но привлекающую красоту, в груди внезапно стихает бушующий пожар противоречивых чувств. Отчего-то становится так легко и просто, словно складываются кусочки паззла, и Енох осознает, что без мельтешащей Тары под боком всё становится каким-то другим. Понимает, что, спустя всего неделю их тесного и почти нормального общения, он нуждается в ней, словно в глотке чистого воздуха. Потому что Енох слишком долго был во мраке скорби и злости, а она, — светлый луч в этом тёмном царстве. Он понимает, что происходит что-то странное и явно не то, но ничего не может с этим поделать. Его не тянуло к ней мощнейшим магнитом, но не отталкивало больше. Словно он нашёл в ней идеальный баланс, устраивающих их обоих.       А Тара устает из кожи вон лезть, вытанцовывая ритуальные танцы перед О`Коннором. Её задевает его постоянная отчужденность и холод, поэтому она решает оставить жалкие попытки подружиться с Енохом. Не стоит того. И, как всегда, решение это — в корне неправильное.

***

      Утро выдается окутанным моей сонливостью, потому что до поздней ночи под тускло светящим торшером перебираю потрепанные нотные книги, выискивая любимые мелодии, намереваясь сыграть их в скором времени. Хватаю первый попавшийся свитер и брюки, висящие на стуле в не самом опрятном виде, постоянно кидая взгляд на циферблат будильника, который решил сегодня не работать. Штаны мятые и плохо сидят на бедрах, но другие искать времени нет. Расчесываю волосы и успеваю почистить зубы, прежде чем оказываюсь на кухне в гордом одиночестве. Еноха нет ни в одной из комнат на первом этаже, и я думаю, что юноша, как и я, проспал. Готовя завтрак на ораву детей, я проклинаю О`Коннора на чем свет стоит до третьего колена. Уже вынося тарелки с вкусной и ещё горячей едой, едва-едва успев вовремя, решаю после заглянуть к этому соне. Имбрины хвалят мои кулинарные таланты, не забывая указать на отсутствие Еноха за завтраком, мол следить за О`Коннором ещё одна моя прямая обязанность. Тихо фыркая под нос от такой несправедливости жизни, я с помощью вызвавшейся Алис уношу тарелки и чашки с недопитым чаем обратно на кухню, заполняя мойку доверху. Тарелка с остывшим завтраком Еноха стоит на одной из многочисленных тумб, её и его излюбленную голубую чашку я хватаю сразу же, как только Алис доносит последние приборы. В комнате Еноха, по обыкновению, темно и холодно, когда я тихо прохожу в его обитель, стараясь не шуметь. Ставлю завтрак на заваленный хирургическими приборами стол, и я подхожу к кровати, где под одеялом, накрывшись с головой, лежит Енох, посапывая. Ухватившись за край, только в последнюю секунду успеваю подумать, что О`Коннор может спать в нижнем белье, я стаскиваю с него ватное и теплое одеяло. Расслабленно выдыхаю, потому что Енох одет в клетчатую пижаму. Он резко подрывается, жмурясь и хмурясь, пытаясь разглядеть нарушителя его крепкого сна. — Уилсон, совсем сдурела? — с сонной хрипотцой в голосе спрашивает О`Коннор, зевнув. — Ты проспал дежурство и завтрак, — пропуская его реплику мимо ушей, произношу. — Приводи себя в порядок, ешь и спускайся — тебя ждет гора посуды.       Енох закатывает глаза, нехотя вставая с кровати. На удивление, он не спорит, наверняка чувствуя укол вины за то, что горбатиться на кухне мне пришлось одной. По крайней мере, очень хотелось в это верить. Я не знаю, куда приткнуться: сидеть в комнате О’Коннора, наблюдая как он ест, было бы верхом неприличия. В итоге, я решаю подождать Еноха внизу. — Жду тебя на кухне через десять минут, — говорю приказным тоном, в конец осмелев. Енох не успевает что-либо возразить, хотя по его лицу видно, что очень хочется, но я уже скрываюсь в полумраке коридора, плотно закрыв за собой дверь.       По пути на кухню меня ловит мисс Голубь, напоминая о том, что пришло время генеральной уборки во всем доме. Тяжело вздохнув, я, в предвкушении увеселительного дня и ноющих мышц, решаю заскочить в комнату переодеться. В комнате бардак: вещи, вывалившись из открытого настежь шкафа, валяются по полу, а покрывало неопрятной грудой свисает со стула у стола. Будильник, ещё ранним утром мирно стоявший на прикроватной тумбе, сейчас лежит подле неё. Кажется, от него отлетел какой-то механизм и минутная стрелка покосилась, когда он моей ловкой рукой был нагло спихнут тем же утром. Решаю, что на уборку сейчас времени нет, ведь на кухне нас с Енохом поджидает Эверест из тарелок. Теплую клетчатую юбку я нахожу почти сразу — она лежит на дне шкафа, наполовину вывернувшись наизнанку. Колготки натягиваю, прыгая по комнате, пытаясь протолкнуть ноги, не разорвав при этом тонкий капрон. Надеваю черную утепленную водолазку и обуваю удобные среди прочих туфли. Ещё раз прохожусь расческой по волосам, оставаясь довольной своим видом. По ступенькам на первый этаж спускаюсь быстро — хотелось успеть прийти на кухню раньше Еноха, тем самым избавившись от его высокомерного взгляда.       Он заходит минут через пять после меня, когда я уже намываю посуду, елозя мочалкой по тарелкам. В идеально выглаженной (когда успел-то?) белой рубашке с закатанными по локоть рукавами и в классических черных брюках со стрелками. Я настолько впечатлена видом Еноха, что ловлю себя на мысли, что в открытую на него пялюсь, любуясь тем как сильно ему идёт эта рубашка, обтягивая его поджарое тело, оголяя мускулистые, с перекатами вен, руки. Заставляю себя отвести взгляд и сделать непринужденное выражение лица. — Зря белое надел, — на его вопросительный взгляд, поясняю: — Запачкаешься, — он хмыкает, но молчит, снимая с крючочка фартук. Подходит к раковине, встав рядом неприлично близко, забирает у меня мочалку из рук, наливая на неё моющее средство. — Отойди, мешаешься, — в привычной манере говорит Енох, а я выдыхаю, получив возможность избавиться от неловкости стояния с ним рядом.       Я не понимаю, когда наше с Енохом общение переходит на тот уровень, когда мы оба молчим, словно набираем в рот воды, и опускаем глаза, случайно переглянувшись. Я не знаю, о чем с ним можно говорить, но и молчать вот так не могу. Енох играет желваками, натирая мыльной пеной тарелки, и тяжело вздыхает, явно устав от моего общества. Я же вытираю чистые тарелки вафельным полотенцем, изредка кидая взгляд в сторону парня, рассматривая спину, обтянутую тканью рубашки. — Как твои бои кукол? Не надоело? — первой подаю голос, ожидая от Еноха очередной грубый ответ. — Нет, не надоело, — с абсолютным спокойствием отвечает О’Коннор, отчего я замираю на несколько секунд, удивившись. — Показывать только некому, — Енох выдыхает, отдавая мне несколько тарелок. — Если хочешь, то я могу быть твоим зрителем, — предлагаю я, спустя несколько минут.       Теперь приходит очередь Еноха удивляться: это я вижу по его вытянувшемуся лицу и округлившимся темным глазам. Я думаю о том, что такая перемена в нашем общении неспроста, но решаю особо не заострять на этом внимание, совершенно не доверяя Еноху. Сегодня он может быть нормальным, а завтра снова пошлет на все четыре стороны. Наши отношения напоминали американские горки, на которых я застряла, и никак не могу спуститься вниз с небес на землю. Решая перестать изводить и себя, и О`Коннора, пытаясь подружиться с этим нелюдимым парнем, в глубине души я надеялась, что мои старания окупятся, и мы станем если не закадычными друзьями, так приятелями. Но мы держали твердый нейтралитет: я не трогаю его, он не трогает меня. — Посмотрим, Уилсон, — отвечает мне Енох, и по голосу понимаю, что он не против.       Поразительно, как тонко я научилась читать О`Коннора между строк.       Мы домываем посуду спустя полчаса, и оба идём в сторону кладовки, где берем швабры и метелки. За последнюю неделю грязи в доме разводится немерено. Под потолком, куда ни глянь, висит противная паутина, на полках и других плоских поверхностях скапливается сантиметровая пыль. Понимая масштабы предстоящей работы, я тяжело вздыхаю, смачивая пылевую тряпку водой. Енох без энтузиазма метет пол веником, вооружившись в придачу старым совком. — Енох, не филонь. Нам ещё два этажа убирать, а мы уже час возимся в гостиной, — возмущаюсь я, когда О`Коннор, едва елозя мокрой тряпкой, моет пол. — Ненавижу убираться, — отвечает мне Енох. — Когда уже это всё кончится? — взывает парень. — Через две с половиной недели. Потерпи моё общество ещё немного, потом разойдемся, как в море корабли, — говорю, слегка задетая его нытьем. Енох, кажется, задумывается о чем-то мне неведанном, между бровей залегает глубокая морщина.       Мне часто было интересно о чем думает парень, когда он такой: с нахмуренными густыми бровями, задумчивым блестящим взглядом и напряженными скулами. Когда он, уйдя в собственные мысли, начинает прерывисто дышать и едва заметно шевелить сухими губами. Иногда я ловлю себя на мысли, что такой Енох определенно нравится мне куда больше, чем когда он грубит и ругается. Спокойный, он не кажется мерзавцем, терзающим меня. Но затем я обязательно вспоминаю о том, что творил Енох ещё неделю назад, и становится до головокружения тошно от парня и общения с ним.       Сейчас же ситуация с Енохом меня откровенно пугает: я не знаю, чего ожидать от него такого спокойного и нормально общающегося. Я боюсь, что доверившись О`Коннору, я после пожалею о своём решении. Потому что он — я не сомневаюсь — не упустит случая поглумиться надо мной ещё раз, в очередной смешав с грязью. Именно поэтому я держусь от него на расстоянии.       Мы убираемся несколько часов, прежде чем нас находит мисс Голубь, придирчиво осматривая результат нашей работы. Она проводить пальцем по поверхности стоящего рядом комода, и остается довольной увиденным. Искренне нас хвалит, и просит зайти меня в её кабинет через пятнадцать минут. — Что этой старой курице от тебя надо? — не стесняясь в выражениях, спрашивает Енох, когда имбрина благополучно уходит. — Во-первых, она превращается в голубя, а не в курицу. А, во-вторых, я понятия не имею. Надеюсь, она решила уменьшить наше наказание. — И не надейся, мисс Перегрин не разрешит ей, поверь мне. Они вместе крепко схватили всех нас за жабры, — снимая резиновые перчатки с рук, произносит О`Коннор. Я лишь пожимаю плечами.

***

      На чердаке несколько прохладнее, чем в остальной части дома. Я сижу в том самом кресле, в котором сидела в свой первый день нахождения здесь, и жду мисс Голубь, снедаемая волнением. Колупаю пальцем оббивку сидения, что вот-вот и порвется, постоянно кидаю взгляд на дверь, прислушиваясь к любому шороху за ней. Мисс Голубь входит в комнату-кабинет через несколько секунд, и это заставляет вжаться меня в высокую спинку кресла, не зная чего ожидать от воспитательницы. Она несет в руках какие-то бумаги, одной рукой придерживая излюбленную шаль, садится за стол, сложив руки штабелем, и смотрит мне прямо в глаза своим слегка безумным взглядом. — Я хочу вас похвалить, мисс Уилсон, — начинает имбрина, а я расслабленно выдыхаю. — Многое зависело именно от вас, вы должны были найти с мистером О`Коннором общий язык, потому что ожидать от него первый шаг, было бы глупо. Вы молодец, Тара, смогли наладить общение. — Спасибо, мисс Голубь. На самом деле, договориться было очень непросто. — Но тем не менее, вы справились. Правда расслабляться не стоит, мистер О`Коннор непростой человек со сложным характером. Ладно, теперь о главном, — имбрина выдерживает некоторую паузу, после которой продолжает вещать: — Так как вы дежурите сейчас, я бы просила вас отправиться в город. Вы одна из немногих, кто в нём хорошо ориентируется. Нужно купить некоторые продукты и зайти в лавку одного мастера, забрать нужную мне вещь. Сама я этого сделать не могу, меня срочно вызвали в другую петлю, я отправляюсь сразу после нашего разговора. — Что-то случилось? — Ничего такого, что вызывало бы беспокойство, — заверяет меня мисс Голубь. — Вот адрес лавки, это на рынке, скажете, что от меня, — она протягивает мне клочок бумаги, где завитушным почерком выведены буквы. — И возьмите с собой мистера О`Коннора, пусть проветрится.       Я киваю, поднимаясь и выходя из кабинета. Иду по уже не скрипящей чердачной лестнице, ведь совсем недавно Милл, будучи мастером на все руки, её подлатал. Оказавшись на третьем этаже, отсчитываю несколько дверей, прежде чем замечаю, что в комнату Еноха дверь приоткрыта. Тихо подхожу и заглядываю в щелку: Енох кропотливо и внимательно сшивает очередную уродливую игрушку. Ловлю себя на мысли, что куклы уже перестали пугать так, как раньше. Наоборот — я привыкла к их виду. Не отвлекая Еноха от столь интересного занятия, я решаю, что и самой прогуляться до города будет хорошей идей. Тем более, без нытья О`Коннора прогулка будет приятнее.       Внизу надеваю верхнюю одежду, крепко замотав шею вязаным шарфом, обув теплые ботинки в паре с махровыми носками. На улице метет снег, небо заволакивают тяжелые свинцовые тучи, а холодный ветер пронизывает до самих костей. Я дохожу до города коротким путем через опасные лесные овраги, а уже в городе, обходя многочисленные развалины, следую к шумному рынку. Там, по обыкновению, поражающие своей длиной очереди и ругающиеся друг с другом продавцы. Бродячие животные сбиваются в многочисленные стаи, пугая местных жителей. Я бреду между рядами мясных и рыбных лавок, периодически подскальзываясь на брусчатке, объятой толстым льдом. Не дорога, а каток. Покупая нужные продукты, вязанная авоська всё больше и больше наполняется, становясь тяжелой, и сетую на себя, что не взяла О`Коннора с собой. Он хоть мерзавец, но сумки бы помог донести.       Скупившись, я выхожу через рыночные ворота по направлению к дому, заворачивая в один из малолюдных и темных переулков. Между домами, плотно прилегающими друг к другу, натянуты бельевые веревки с замерзшей одеждой. Под ногами валяются старые газеты и различного рода мусор, откуда-то неприятно пахнет. Хмурюсь, быстрее семеня ногами, желая поскорее добраться до виднеющегося вдали светлого выхода, ведущего на оживленную улицу. Но дойти я не успеваю: в ту же секунду к моему лицу прижимается тряпка, пахнущая чем-то душным, а рука в кожаной перчатке грубо хватает за талию. Я брыкаюсь недолго, через несколько минут веки наливаются тяжестью, и я отключаюсь, замертво упав на мерзлый асфальт.       Последнее, что я увидела перед собой, были чьи-то ноги и покатившиеся по переулку оранжевые пятна апельсинов.