Кто угодно, но только не он!

Был уже поздний вечер следующего дня, когда в комнате столовой собралось известное нам немногочисленное семейство. Во главе стола — граф Людвиг Байльшмидт, смиренно приступивший к еде после довольно набожной молитвы, рядом — его сын Гилберт, недавно пришедший с гуляния и фехтования. Еда просто не лезла в рот, ведь мужчина косил свои глаза на своего очень довольно улыбающегося сына, гоняющий столовым прибором в горячем супе приправу. Со вчерашнего визита Гилберт ничего толком не сказал, только пуская загадочные фразы насчёт «такого прекрасного дня». Людвигу было неловко расспрашивать сына о его личной жизни, но он просто должен был разузнать подробности свидания. И для этого Байльшмидт-старший терпеливо ждал свою сестру, что, по своему обыкновению, опаздывала на ужин, видно, тщательно выбирая платье (что-что, а ухаживать за собой она любила). Людвиг ещё раз задумчиво взглянул на сына. Застывшие в размышлении глаза альбиноса коварно поблёскивали, время от времени его улыбочка тревожила уста, будто тот вспомнил что-то особенно приятное. Мальчик словно всем своим видом говорил отцу «Ну! давай же, спроси меня!» Но Людвиг не мог прямо приступить к разговору… — Кхем, — многозначительно кашлянул немец, открыто всматриваясь в довольное лицо напротив, где красные глазки сверкали усмешкой. — Итак, как прошёл день? — Замечательно, — отвечал мальчик, с вдохновением вздохнув себе в ладонь. Подперев рукой щеку, Гилберт мечтательно прикрыл глаза. — Как вчерашний, так и сегодняшний. Родитель прикусил губу, обдумывая, как начать столь трудный разговор, кой уже неизбежен. Глубоко вздохнув, Людвиг вновь взглянул на сына, только приготовившись раскрыть рот, как в столовую спешно залетела любимая тётя Гилберта, Юльхен, в великолепном туалете, восторженно переводя глаза на племянника. Позабыв поздороваться с братом, женщина кинулась к столу, цокая своими невысокими каблучками и шурша домашним изысканным платьем. — Ну?! — возбуждённо просияла немка, присаживаясь на свободный стул между родственниками. — Как всё прошло, Гилберт?! Вы ощущали приятное чувство, когда вас наконец спросили о том, на что вы так горели желаньем ответить? Гилберт именно сейчас прибывал в блаженном состоянии, откидываясь на спинку стула, как и его тётя. — Ооо, — интригующе протянул мальчик, специально делая недолгую и такую мучительную паузу. — Всё прошло просто невероятно, любимая тётушка! — Давай, всё по порядку! — пылко добавила женщина, захлопав своими длинными ресницами. К разговору прислушался граф. — Знаете, тётушка, когда я его впервые увидел, меня пробила такая дрожь, такое волнение и незнание, непонимание как именно действовать — назовём это шоком. Принцесса была прекрасна, что-то особенное есть в её манерах, ленивых движениях, не лишённые грации, в романтичном взгляде и загадочной улыбке… Неописуемо прелестное личико! — Ох, узнаю себя в первую встречу, — с каким-то сочувствием произнесла женщина. — Да и брат тоже хорош был. Ты бы видел, как он робел! Сам граф боялся поговорить с крестьянкой! Смех-то! — Она не удержала в себе странные звуки, похожие на шипение. — О, дорогая тётушка, а что потом! Мы встретились, не могли оторваться друг от друга! Я подарил букет с тайным посланием и принц засиял... Мы наслаждались! Он провёл для меня экскурсию по замку, познакомил со слугами и господинами, мадемуазелями и так далее. А вот к вечеру мы уж отправились спать. — В одной комнате? — усмехнулась женщина. — Естественно! Мы начали раздеваться, как…

_____

Вечерело. Свет из окон постепенно пропадал и эстафету приняли горящие свечи, блестящие люстры; замок с каждым мгновением погружался в тишину, пока вовсе не потонул в ней; лишь редкий детский говор слышался иногда в море тиши. Толстые стены отражали смех, радостные слова и скрип, когда Соулмейты играли в какую-нибудь особо интересную игру. Но вошла Королева к мальчикам, что как раз хорошо отужинали, что пора в постель. Мальчики обиженно надули губки, умоляя продлить этот «фееричный день», который они запомнят навсегда. Но воля монархини оказалась твёрже — дети пошли спать. Лакей, не обращая внимание на милые разговоры «принцев», проводил их к двери в комнату Ивана, где располагалась огромная кровать на двоих. Но поступил он гуманно, серьёзно предугадывая неоднозначный взгляд мальчиков: — В вашей комнате мы не поставили кровать для принцессы. Она будет почивать в соседней, — предупредил мужчина, указав сухим пальцем на противоположную дверь, чтобы с чистой душой уйти по своим неотложным делам вниз по лестнице. Что же чувствовали в эту секунду Соулмейты?.. Грусть и разочарование. Почему, спросите вы? А вы не чувствовали этого в детстве, когда, гуляя с друзьями на улице, играя в увлекательную шутку, родители звали вас домой?.. Так и сейчас мальчикам трудно: они только разговорились, только нашли общие темы, как их жестоко гонят спать… — Что ж, — печально протянул принц, чуть опуская голову. — Спокойной ночи, Гилберт… Мальчик хотел уже зайти в свою спальню, но остановился, когда альбинос, наплевав на этикет королевства, без предупреждения обнял принца. — И тебе спокойной, Вань, — панибратски произнёс мальчишка, подмигивая принцу. А когда за тем закрылась дверь, мальчик ещё пару минут стоял в каком-то ступоре, полный смущения, непонимания и даже горького отрицания. Но что делают с молодою душой романтичные волнения?.. О, они захлёстывают по самую голову, тянут вниз, на глубину, в самый эпицентр, а чем ближе ко дну, тем слаще поёт душа. Иван вздохнул, присаживаясь на свою большую кровать и горько думая о том, что этот незабываемый день подошёл к концу… Принц со скучающим видом распустил жабо, расстегнул изумрудный фрачок и устало повесил его на стул ленивой ручкой. Он и вправду устал от стольких впечатлений, хоть и славных. Слугу он не звал, сегодня ему хотелось оказаться одному, чтобы обдумать всё, что произошло. Надевая на себя пижаму, Иван не мог отпустить мыслей о Гилберте, хоть и старался очистить голову перед сном, думая, что завтра нужно выглядеть безупречно. Заправив верх, мальчик проскользнул к кровати, находя взглядом канделябр со свечами, что служил единственным светом. И вновь, разглядывая языки пламени, он застыл, задумчиво постукивая пальцами по прикроватной тумбе. Он не тронул огни; лёг в огромную по сравнению с ним постель, обнял собственную подушку, глядючи на свечи. Ему было спокойно, но в то же время какая-то тень разочарования не давала заснуть. Он внезапно понял, что это — скука по тому человеку в соседней комнате, кой, скорее всего, уснул. Принц не знал наверняка, понравился ли он Соулмейту. Почему-то им овладевали самые пессимистичные мысли. «О чём я думаю! — прерывал он свои мечтания. — Не суждено, чтоб все мечты исполнились за столь короткое время!.. Но я чувствую то, что обычно называют любовью… Слишком сложно! А что… если он не чувствует то же, что и я?.. Тогда всё пропало! Мне показалось, что он натянуто говорил со мной… Так ли это?.. Я слишком много требую внимания… Наверное, я ему надоедаю, навязываюсь… Боже, как же больно! А я уж подумал на мгновение, что понравился ему! Глупо!» И в эту секунду принцу захотелось выплеснуть свои эмоции, переполнявшие его сердце. Чуть заметные слёзы неведомого доселе открытия навернулись на ресницах, губы, сжатые добела, сдерживали его всхлипы. Он надеялся, что после них ему станет намного легче. Прикосновение к плечу. Чужое, неуклюжее. Иван вздрогнул, переворачиваясь на спину и испуганно глядя на открытие. — Не бойся, это я, — прошептал Гилберт, забираясь под прохладное одеяло, с довольным и тихим восклицанием растягиваясь на постели. — Подвинься, Вань… О, у тебя пижама мягкая, дай пощупать… — он и вправду начал щупать синюю ткань. Но остановился в какой-то момент, подозрительно поднимая глаза. — Стой, ты что это? Ревел? — Нет, — еле различимо ответил Ваня, вставая с постели, чтобы потушить свечи, хотя на самом деле снимал напряжение внутри себя. — Я просто сильно удивлён… Зачем ты… — Потому что ты моя жена. Мы должны спать вместе, — констатировал Гилберт, делая умную моську. — Но мы же даже ещё не поженились, — как бы напомнил Иван, затушив последний язычок. Когда он понял, что теперь может свободно говорить, то обернулся. В темноте он видел сверкающий взгляд, устремленный прямо на него. — Муж устал. Спать, — сонно сказал альбинос, улёгшись на бок. Иван же со странной улыбкой лёг рядом. Но тут же ощутил чужую руку на груди... Сердце маленького принца забилось гораздо чаще.— Ваня, твоя метка тоже там?.. — Да… — как-то неуверенно отвечал мальчик. Он взволнованно чувствовал прикосновение на своей метке, около сердца, что был уверен — сквозь ткань его быстрый пульс ощутим… — У меня тоже, — спокойно сказал Гилберт. Ночь будто изменила его: куда же делась его резкая натура?.. Сейчас через руку Иван чувствовал некое покровительство, а может, ему просто хотелось это чувствовать. Его ладонь Байльшмидт легко обхватил, прикладывая к своей груди. Каково же было удивление принца, ощутив он сильное и учащённое сердцебиение! Это казалось невозможным… — Тебе тоже… волнительно? — спросил Ваня, заворожённый таким открытием. Тёплая рука на груди лелеяла его сознание, он впервые чувствовал сладость лишь от одного касания. Байльшмидт не ответил… — Что же скажут, когда… — Я уйду под утро, не бойся, — зевнул мальчик в ответ, отрывая руки. Сладостный миг прервался. — Спокойной ночи, жёнушка. Завтра жду нормальный завтрак. Слабая улыбка казалась уместной. Принц вновь лёг на своё место, слыша около себя Соулмейта; он понял, как была пуста его жизнь до этого дня и ночи… — Спокойной ночи, Гилберт, — отвечал он, глупо жмурясь. Но по-другому он не мог выразить всего, что накопилось в его груди в эти минуты…

_____

— …и мы заснули, — закончился рассказ. Гилберт переводил дыхание, когда Юльхен вновь подала голос: — Ах! Весь в меня! — гордо заявила она, кулаком ударив многострадальный стол. И обернулась к хмурому брату. — Ну разве Гилберт не чудо? Вот так надо поступать! Верно, мой племянничек! Сразу нужно себя зарекомендовать, а там и все у твоих ног! — Это, безусловно, прекрасно, но жутко неприлично, — вздохнул, разрушая идиллию, Людвиг. — Попытайся более так не делать, Гилберт. Юльхен, почему ужин ещё не съеден? Решила умереть? Ты ещё нужна живой. — Пф! — в один голос прокомментировали собеседники. И всё бы спокойно, если б в комнату не вбежал потрёпанный гувернёр. Он потерянно пробежал по всем присутствующим глазами, словно набираясь сил в звенящем молчании. — Граф! — откланявшись, продолжал Родерих, нервно поправляя съехавшееся жабо. — У меня новости. Через семь дней мы переезжаем в королевский замок!..