Кто угодно, но только не он!

Золотистые листья посыпались лёгким водопадом на полусухую землю, предоставляя взору лишь голые стволы деревьев, отчего картина представлялась довольно мрачная, если бы не ясное солнце над Королевством, опаляющее пёструю листву под ногами. Лёгкий осенний морозец щипал за щёки, прохладный ветер подувал в лицо, в нос бил запах сырости и свежести, соседней пекарни, откуда валил видный отголосок хлеба, пирогов, пирожных, сладких, всевозможных булочек и тому подобное — в общем, у любого человека сразу же появится аппетит, когда он пройдёт мимо серого дома с пристройкой, где последняя — сувенирная лавочка, где возможно приобрести разнообразные безделушки, кои долгие годы будут пылиться в закрытых сервантах. Пройдя между этим домом и небольшой церквушкой, мы сразу же наткнёмся на огромное здание. Перед нами окажутся высокие чёрные врата с доброжелательной надписью «Замок Байльшмидт», хотя для слова «замок» здание слишком уж мало, но не лишено строгости готики, окрашенно всё в агатовый цвет. За воротами мы тут же заметим множество деревьев, которые летом вызывают бурю восхищения — это был сад: на его обитателях ещё не опали воистину яркие рубиново-златые листья, разбавляющие мрачный вид вокруг. Рядом ж, около входа, большая площадка, посередине — небольшой фонтан, довольно ухоженный, но, видно, старый. В нём тихонько журчала мутноватая от пыли вода. Красиво, хоть и довольно скучно, слишком строго, старо, отсутствует так называемая нынешняя «мода», пышность, изящность линий. Прислушавшись, можно услышать из ближнего дома внутри двора великолепные мелодии: фортепьяно, рояль, скрипка, иногда же флейта — всё виртуозно и мастерски. Сегодня же здесь довольно тихо, только днём, когда тёплое солнце было в зените, полились иные мелодии. То были мелодии шпаг, точнее, рапир, учебных, но звонких, в первую секунду можно испугаться: «Вдруг бьются?» Но, заглянув за ворота, мы успокоимся. Это в очередной раз граф вместе с сыном тренируются на небольших рапирах, звонко бьющихся друг о друга. Граф Байльшмидт строго объяснял сыну правила ведения боя, как и во все прошлые случаи и уроки, о чём свидетельствовал скучающий вид Гилберта. Они бились, сначала медленно, потом всё быстрее; Людвиг не переставал говорить, подмечать и, как всегда, учить. — Гилберт, ежели ты хочешь сделать толковый укол, выпадай глубже! Атакуй! — строго заметил Людвиг, хмурясь из-за ярких солнечных лучей. Его движения чёткие, лёгкие и отработанные, даже красивые, завораживающие… Однако Гилберт сегодня, видно, был не в духе: часто промахивался или выдавал себя в выгодную для врага позицию, рассеянно зачастую оглядывался, вполуха слушал отца, если вообще слушал, конечно. Последнее замечание Гилберта только раззадорило, хотя и видно, что все движения подвергались истязанием ленивой сонности и безразличия — в последнее время эти две подруги Гилберта не отпускали. — Я и так выпадаю, отец! — раздражённо огрызался он. В этот момент он и вправду хорошо выпал, чуть было не задев бусинкой рапиры чужой груди. — Уже лучше, только сейчас я сделаю выпад справа! — торжественно выкрикнул Людвиг. Как и ожидалось, мальчик повёлся, не ожидая нападения слева. Гилберт, заметив это слишком поздно, как-то замудрённо споткнулся и повалился на землю, выронив из руки рапиру. Укол в сердце — сын побеждён. — Я так и знал! — сурово прикрикнул Байльшмидт-старший. — Ты опять летаешь в облаках! Гилберт, на поле боя так же вести себя будешь?! — Я пытаюсь, отец, избегать конфликтов… — сдавленно прошипел мальчик, не принимая руку помощи. И всё же его гордость не была сломлена поражением, что очень странно. Людвиг печально вздохнул, понимая, что сегодня из сына ничего не вытащишь дельного. Они простояли так в полном безмолвии минуту или две, не глядя друг на друга. И витало нечто противное, раздражающее нервы, казалось, даже воздух накалился. — А теперь скажи мне, сын, что гложет тебя? — вновь со вздохом спросил граф, откидывая рапиру на чёрные остатки травы. — Ты второй день сам не свой. — Ничего меня не гложет… — вновь кинул мальчик, дёрнув плечом. — Просто устал… — Ага… — таинственно произнёс Людвиг, странно вздыхая. В любовных делах он был так себе, тем более что его милая Гретхен была весьма спокойна и ненавязчива… Он откинул воспоминания — «Всё в прошлом», говорил он. После небольшого перерыва, отец и сын вновь схватили рапиры. На этот раз Гилберт был сосредоточеннее, движения словно обрели изначальную бодрость и силу, что было ощутимо в атаках. Людвиг не хотел оставлять разговор, который так сумбурно начался, однако, его голос слишком резко прервался лаем собак с соседней улицы. Послышалось мерное цоканье лошадиных копыт. Граф старался не обращать внимание на столь постоянное явление, но, увы, его сын так и замер на месте от какого-то испуга, чем воспользовался взрослый, бусинкой нажав на нашивку красного сердца. А мальчик словно и не заметил. Альбиносу было не до того — его интересовал бой копыт и играние колокольчика. — Что ж, теперь точно ясно, — хмуро заметил отец, ни чуть не радуясь тем просиявшим алым глазам напротив, что опять напугано озарялись. Гилберту вправду казалось, будто что-то случилось серьёзное, ведь этот колокольчик он везде узнает — королевская карета! Именно она подъезжала к их вратам, без сомнений. — Отец, кто там едет? — тихим голосом спросил мальчик, нервно сжавший рапиру. Граф пуще хмурился, но безрезультатно. — Отсюда не ви… — было начал Байльшмидт-старший, как вдруг подметил, что сын его нагло хотел побежать встречать карету, практически позабыв о приличиях! — Куда?! Мы ещё не закончили! — Пап, да пусти же! — раздражённый был ответ. — Нет, сынок, пока ты не выиграешь поединок, я тебя!.. — Но мужчина попросту не успел договорить! Они не разжимали в руках рапиры, посему, пока Людвиг пытался достучаться до сына, тот всего лишь уколол бусинкой рапиры нашивку сердца слева на груди. — Всё! — крикнул мальчик, вскоре обегая фонтан и приближаясь к чёрным вратам — он выглядел обеспокоенным… — Ох, Гилберт… — Байльшмидту ничего не оставалось, кроме как устало сжать свою переносицу… Но этого мальчик не увидел. Ему сейчас было настолько тревожно на душе, так она сотряслась, так жутко стало от собственных мыслей, что та чуть ли не уходила в пятки! Но вот, врата открываются — карета въезжает во двор. Да, как и предполагал альбинос, королевская карета, однако ж, Байльшмидт поражённо глядел на дверцу её, с замиранием сердца глядя на объявившегося гостя! — Гилберт! — раздался звонкий, знакомый, пробирающий до мурашек голос, и показалась из кареты знакомая русоволосая головушка с румяными от морозца щёчками. Принц быстро сошёл со ступенек, тут же обнял любимого мальчика, крепко, любяще, соскучившись… Иван не мог передать всего восторга, что овладел им в ту секунду, когда он увидел в окошке кареты знакомый силуэт; сейчас он обнимал Гилберта… Всё хорошо — они рядом друг с другом. Гилберт тоже сжал маленького принца в объятьях, поглаживая голой рукой по ледяным волосам и утыкаясь носом в белый шарф… — Что-то случилось?.. — спросил Гилберт, когда обнаружил способность говорить — его охватило волнение! — Нет, что ты! — счастливо вскричал принц, оглядывая возбуждёнными радостью глазами своего Соулмейта. — Я лишь хотел проведать тебя, погостить немного… Твой отец не против, я узнал… — бормотал Ваня, вновь припадая головой к чужому плечу. — Дурак! — выдохнул альбинос облегченно. — Я бы всё равно завтра утром бы приехал! Чего стоило-то?.. — Я не мог больше терпеть… — Иван жутко покраснел от смущения - более его смутила реакция. Чуть слышный отголосок боли в нём шевельнулся, нашёптывая самые ужасные варианты. Принцу, правда, показалось, что Гилберт раздражен на него именно по той причине, что тот приехал, то есть, тот не рад его… видеть?.. — Дурашка, — усмехнулся Гилберт. Он уже отошёл от первоначального шока, посему только покрепче обнял Ивана, чтобы показать всю свою тоску. — Я тоже скучал, Ваня! Принц улыбнулся искренне. Теперь он намного спокойнее себя чувствует, нежели сегодня утром за завтраком, когда всё казалось таким потерянным.

♛♛♛

Сколько душевных, глубоких слов было сказано за столь короткое время! Через полчаса слуга, молодой мальчик в костюмчике, чем-то напоминающий форму юнги, объявил о готовности приборов. Начали есть; разговор не утихал: Гилберт с Иваном активно делились впечатлениями, мыслями, которые посетили их во время разлуки; никак не могли насытиться ответами, после каждого вопроса шёл другой, а обед стремительно остывал, совсем забытый в тарелке… — Что ж, Ваше Милосердие, Гилберт, может приступим к трапезе? Мне привезли хороший восточный чай, сладости, так что можем откушать десерт после… — был тонок намёк. Мальчики смущённо умолкли, будучи прерваны на самом интересном месте дискуссии; сложно было молчать, когда Гилберт совсем под рукой, справа, рядом… После того, как весь чай был откушан, Гилберт понял, что нужно провести экскурсию для Вани. Но Иван, говоря, что в доме у них ещё будет время пробыть в ненастную погоду, схватил свою шубку, красивый белый шарфик и, максимально близко подскочив к мальчику, выразил непреодолимое желание прогуляться по осеннему саду. — Прошу! Я так давно не гулял с тобой! — жалобным голоском умолял маленький принц. Немного помявшись, Байльшмидт со вздохом кивнул. Сад, хоть и увядший, вызвал у маленького принца восторг: величественные деревья, клумбы… — Здесь были анютины глазки? Как бы я хотел оказаться в летнем саду! — признался мальчик, оглаживая голыми пальцами чёрные стебли когда-то красивых цветов. Взявшись под ручку, они гуляли среди узких дорожек вместе, иногда громко переговариваясь, но зачастую, как сейчас, просто молча наслаждаясь обществом. Гилберт вёл Ивана по своему любимому маршруту, к фонтану, через самый дальний путь. — За домом есть лавчушка напротив пруда, мы можем покормить уточек. — Альбинос бы никогда не подумал, что добровольно придёт к этому пруду, который находил весьма бесполезным. Но сейчас это показалось даже романтичным… Тут же на лавке, в небольшом футляре, спрятана кормежка. Байльшмидт знал о ней, поэтому вытащил несколько кусочков хлеба, подавал один Ивану. Того же пробил детский восторг! Помимо уточек на берегу ютились пёстрые стайки голубей, некоторые сели мальчику на руку, старательно поедая корм. — Какие они милые, Гил! — умилённым голосом пропел принц, прежде никогда так не кормя птиц… Но и эти минуты новых впечатлений, страхов, изумлений — это всегда отпечатывается у нас в памяти, а после, сидя рядом друг с другом, мы вспоминаем их с грустной улыбкой, ведь никогда прежних моментов… не вернуть. Нужно наслаждаться и впитывать в себя всю прелесть, пока есть ещё этот незабываемый момент, ведь он — единственный и неповторимый. — Да… Очень милые, Ваня, — подтвердил Байльшмидт со счастливой улыбкой. Ему стало как-то особо печально и легко, то ощущение, когда мы счастливы, но нечто скребётся на душе… — Ваня, хочешь, я научу тебя обращаться с рапирой? — Хочу! — с улыбкой согласился Иван; мальчики вскоре нашли те небольшие рапиры и опять вернулись на лавчушку. Гилберт хотел показать любимому Соулмейту свой мир, как когда-то показал и сам принц, ведь до сего момента они проживали лишь в замке и на балах. Сейчас появилась возможность открыться маленькому принцу — упускать возможность было бы более чем глупо. — Ваня, вот так бери, вот, — Гилберт показал на себе, каким образом нужно брать рапиру в руки, а после (впрочем, это был порыв ненужный, так как Иван умело соблюдал советы) сам вложил в чужую ручку, не глядя на изумлённого принца… Тот же наблюдал, не слыша наставлений, в лютом волнении, страхе, когда эти пальцы прикасались к нему… Это было лишь миг. Мальчики сразу постарались выкинуть мысли из головы, ведь, встретившись взглядами, оба смутились до румяны, посему стушевались и отступили… — Bis! Перед Иваном он справляется весьма недурно, — усмехнулся вдруг Людвиг. Всё это время он наблюдал за мальчиками в окно. Да, сейчас Гилберт отточенно показывал некоторые передовые движения — атаку, первое положение или защиту… Родерих только пожал плечами на эти слова, снисходительно выгнув брови. — Ничего удивительного. Гилберт перед дамой не ударит в грязь лицом, а при любимом — тем более… Сущий parvenu! — Знаешь, Родерих… — намного тише проговорил граф, не отрывая глаз от мальчиков. — А ведь он растёт. Скоро вовсе перестанет посещать меня… — Nonsense! — тихо шепнул он, оборачиваясь к господину. — Герр Байльшмидт, выбросите эти мысли из головы… — Никак не могу, сам понимаешь, что сомнение не беспочвенно… — Герр! Гилберт хоть и шалун, хорош на словечки, но он, поверьте, родню не забывает. Тем более, вас он чрезмерно любит; не думайте об этом… «Omnia vincit amor»! — закончил гувернёр речь. Но не решился отойти от поникшего господина, вызвавший в сердце мужчины беспокойство. — Так говорила она… Ох! Если бы здесь была Гретхен… — с болью вздохнул мужчина, — мне б не было так одиноко, Родерих… — Я вас понимаю как никто другой, герр Байльшмидт… — был ответ. И только Людвиг, тот, кто разобрался в своём подчинённом, лишь ему было слышно, с какими дрожащими, замаскированными нотками сказано была эта измученная фраза… Под вечер оба мальчика сладко уснули, даже не успев толком поговорить. Поговорить о том, что так волновало их сердце. На следующий день выпал первый ноябрьский снег. Разбуженные солнцем дети не могли не воспользоваться этим: первый проснулся альбинос, кой тут же разбудил окончательно Ивана, спящего на своей кровати. Они буквально не могли насмотреться в своё окошко, где сыпался мелкими хлопьями снежок, скрывши своим белым пледом вчерашние листья — природа переродилась, словно Полнощная Царица вышла на улицу, окропив каждый сантиметр незащищённой поверхности ослепительными узорами и пыльцой инея. Эта картина заставила мальчиков второпях позавтракать и бежать на морозную улицу. Принц ранее не занимался чем-то подобным: Гилберт научил его делать снеговиков, строить крепости и лепить шарики… — Гил, но зачем нам шарики?.. — с долей подозрения задал принц вопрос. Ответ сбил ему шапку: альбинос атаковал чересчур быстро! Маленький принц отреагировал практически сразу. Строя крепости, они играли в снежки, смеялись, шутили… Незабываемые минуты счастья выражаются порою в таких вот моментах — моментах беззаботности и любви. Замёрзших и холодных, но до неузнаваемости радостных, мальчиков удалось загнать домой под вечер. Родерих и Людвиг ворчали, мол, вовсе от рук дети отбились, и уложили этот странный дуэт под тёплый плед в постели наверху, в комнате Гилберта. Комнатка его хоть и мала, но на удивление вместительна: две кровати, небольшой вытянутый столик, стульчики, шкаф, в котором хранились остатки вещей (остальное уже давно перевезли в замок). В общем, очень уютно, хотя у принца не было времени всё толком рассмотреть утром, когда, вдохновленные погодой, мальчики покинули её. До ужина оставалось много времени. Странно, Иван вовсе предался изучением комнаты именно сейчас… Казалось, было что-то в его внимательном взоре, нечто неестественное, потерянное. И действительно, задумчивый мальчик, свернувшийся в мягкое одеяльце, долго глядел на огонёк свечи. Огонёк дрожал, волновался, как и сердце принца. Какая-то тяжёлая мысль искажала его младое личико, не дававшая ему долгожданного покоя. Но что?.. Гилбертом давно уж замечено, как озабочен маленький принц, которому не в мочь сидеть в этой старой и тесной комнате. Глядеть на эти очи, то мутные, грустные, то будто бы загоревшиеся, невыносимо. Байльшмидт воспользовался минутой, когда отец и гувернёр оставят их наедине. Но минута была потрачена зря — он не мог связать и пары слов, теряясь — ему передалось состояние Соулмейта. «Нужно сказать хоть что-то… Но что ж?.. Что же так тяготит его? Недавно он был так окрылён…» — Гил, спасибо, — вдруг заговорил Иван. — За такое… хорошо проведённое время. Байльшмидт улыбнулся с досадой, опять взирая на Ваню. Как странно. Тот вновь искренне улыбается, хотя, если приглядеться, волнение не отпустило мальчика — пухлые губы зачастую белели… — Я рад, что тебе понравилось, — отвечал альбинос, кутаясь плотнее в общее одеяло. Они давно уже согрелись, но выныривать из него как-то не собирались. — Да… Было так прекрасно… — с неловкостью продолжал Иван. Но голос его предательски дрогнул. — Ваня, мне кажется, или ты… грустный?.. То есть ты волнуешься?.. То есть, я хотел сказать… — не находил он слов. — Почему ты «такой»?.. Что случилось? Ты же вроде так радовался, да и я тоже… А тут ты что-то приуныл… С каждым словом принц напрягался боле, краснел пуще. Гилберт нахмурился молчанию. — Вань, не молчи! — вновь раздражённо кинул Гилберт. На него устремились испуганные глаза. — Прости, я лишь задумался… — Вижу, — с иронией отвечал Байльшмидт. Его задевало такое недоверие, посему он чувствовал, как злоба и раздражение заполняют его грудь, но… — Я скажу, если ты закроешь глаза… — очень тихо прошептал он. Байльшмидт, конечно, удивился, но закрыл глаза, ведь не хотел казаться трусом. И вот… Буквально через секунду он почувствовал движение со стороны, как приблизился Иван… Каково было удивление Гилберта, когда ощутил он на губах чужие губы: он вздрогнул и отпрянул, в изумлении раскрыв глаза. — Вань, ты чего? — пораженно спросил мальчик, немножко потерявшись от такого манёвра. Но Иван отреагировал слишком неожиданно: отвернулся, всё больше завернулся в плед и тяжело замолчал… Байльшмидту показалось, что тот затаил обиду. — Ничего… Забудь. — Всё же ответил мальчик. Но что ж делать? Гилберт, немного отойдя от шока (впрочем, это сильно сказано), приблизился к своему Соулмейту, беспокойно огладив плечо, но, увы, Иван стряхнул ладонь… Видимо, реакция Гилберта его очень подкосила. — Вань, да что с тобой? — вновь спросил он. Что же можно ответить на это? Особенно, когда давно вынашиваемый план потерпел столь очевидный крах?.. Гилберт, конечно, догадался, что именно сейчас было, однако, по какой-то причине не верил этому, а может, просто боялся поверить. — Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — всё ж спросил альбинос, не отрывая рук от похолодевшей ладони принца. Тот молчал долго. — Mama сказала, скоро у нас будет репетиция свадьбы… — начал Иван с натянутой непринуждённостью. — Дату не говорила, навряд ли в этом году, не знаю, в общем… Церковь, священник, клятвы… — он умолк на секунду, понятия не имея, как реагирует на это мальчик рядом: он не глядел тому в глаза. — И она спросила меня… И я ответил… Мне страшно, Гилберт. Очень страшно… — Почему тебе… страшно? — Мы редко видимся в последнее время… — Иван, слушай… — Нет, это ты меня дослушай. Прошу, я так давно хотел сказать это… Гилберт, мне страшно, потому что часто же такое бывает: два человека общаются и любят друг друга, а потом внезапно забывают… Такое не раз было, я знаю… Я знаю, что ты не такой как я, да и не можешь быть таким, но всё же, ты любишь по-другому, смотришь тоже, тебе не страшно, когда ты уходишь, когда я ухожу, а мне, понимаешь, страшно, очень страшно. Можешь назвать это ревностью (я не знаю, что это), но у меня каждый раз сердце сжимается, когда ты… Когда ты молчишь. Когда изменяешься (особенно это!); знаю, тебе необходимо общаться с другими, манера у тебя другая, а я принимаю это чересчур резко, ведь я сужу твоё поведение по себе, страшно, очень страшно… Ты другой — это страшно. Я часто тебя не понимаю. Что мне делать?.. Иногда мне кажется, что ты говоришь с ними так же, как и со мной! И это страшно… Я путаюсь… А в общем, забудь всё, что я сказал; я сейчас говорю какую-то глупость! Забудь-забудь! Разве такое забудешь? Особенно, если учитывать то, что такой разговор более интимного характера. Иван казался раздавленным, смущённым, убитым… — Прости, не стоило этого говорить… — вздохнул Иван. Он сделал движение — понятно было, он хотел встать и уйти, как обычно бывало при личных разговорах или обиде — однако, Гилберт успел удержать его за рукав рубашечки. — Зря ты так говоришь. Хочешь сказать, что «зря я тебе доверился»?.. Это ещё более обидно, чем бы ты просто умолчал… — Я не хотел угнетать… — Ваня, да когда ты уже поймёшь?! — Гилберт тоже встал вслед за принцем. Его глаза пламенем горели. — Мне приятно твоё доверие, дурак! А когда ты вот так говоришь, мол, «Лучше бы я этого не говорил» аль «Надо было прикусить язык» — это обидно, Ваня. Почему ты мне не говоришь? Думаешь, что ль, что я разболтаю всем и каждому? То есть ты не доверяешь мне? — Нет, Гилберт, я очень доверяю тебе! — испуганно возразил Иван, схвативши руки альбиноса. — Но мне жутко неловко, когда я… заставляю тебя решать мои проблемы, ведь ты так не любишь этого… — Ваня, не зли меня: это наши проблемы. Так что лучше бы тебе проглотить своё смущение и прямо мне говорить: что тебя не устраивает, почему, что ты хочешь, чтоб я сделал для тебя. Разве ты не понимаешь, что ты для меня не те раздражающие личности, чьи проблемы для меня — пустое место (не хмурься, пожалуйста!), а ты для меня нечто особенное, чьи проблемы равносильны моим, а значит, нестерпимо важны… Пойми это, дурашка! Иван стоял как вкопанный. Он не мог ни шевельнуться, ни свободно вздохнуть. Какое-то волнующее чувство наполнило его душу, что вот-вот и растрогаешься до самого основания… — Спасибо… — сдавленно, признательно, благодарно шепчет Ваня, неожиданно обняв Гилберта… Тот тяжело дышал от жаркой речи, впрочем, как и принц. — Спасибо… Огромное спасибо! Что же значило это «спасибо»? А это значило то, что всё существо Ивана очистилось, что тяжкий груз свалился с его неокрепших плеч, что он убедился в том, что Гилберт и вправду один из тех людей, которому можно доверять… Да, после его ждут ещё большие мысли и страхи, но это после! Главное, что сейчас они едины, вместе; то, что они понимают. И да, они выразили это крепкими объятьями, обещаниями и первым поцелуем, который так взволновал их молодые сердца, накрыл пеленою счастья, когда они прикасались к чужим губам, со страхом и трепетом, робостью и нерешительностью, неумело, но зато искренне, без задней мысли — незабываемо было это ощущение… Некрепко сжав лицо принца, Гилберт притянул того к себе; маленький принц тоже стиснул Соулмейта в объятьях, дрожа от того же волнения… Всё было новым и странным, но настолько ярким, что они не спешили бы оторваться, если бы не смятение, первое ощущение друг друга в «таком» виде… Они смеялись. Смеялись над собой, поведением, ситуацией — над всем. Этот нервный смех успокаивал их расстроенные умы… Иван на этот раз сам потянулся к Гилберту, невесомо прижимая свои пухлые губы к бледным губам напротив. Его обняли за плечи. Улыбаясь сквозь эти лобзания, они хихикали, чувствуя облегчение… И ничто не могло их остановить… — А не рано ли нам свадьбу играть, Ваня? — наконец усмехнулся Гилберт, прижавшись щекой к другой горячей щёчке. — Нам только зимой по одиннадцать лет! — Так репетиция же… — был ответ. Иван не мог перестать сжимать альбиноса руками. — И тем более, Гил, родители точную дату не сказали… Страшно там в церкви, правда?.. — Это точно, — засмеялся Байльшмидт. Усевшись обратно на кровать, он потянул на себя Соулмейта… В душе у него было на удивление легко. — Там ходят все эти монахи и монашки, батюшки и матушки… — неожиданно альбинос нервно вздрогнул. — И дядька твой. — Кхах, это правда! — засмеялся Ваня, вспомнив своего дядю. Сонная леность вдруг накатила на мальчиков — тому виной лишь долгожданное объяснение. Долгое время они лежали на постели, молча глядя в потолок. Они не знали, что будет завтра или в далёком будущем. Не знали также, что будет с ними, какие страхи, трудности и болезни души их поджидают, однако, сердца их бились ровно, мирно, без страданий… — Уснули… — шепнул сам себе Родерих. Высунув голову из комнаты, он тяжело вздохнул. Как же эти дети далеко не понимают, что сейчас по-настоящему счастливы! И дай Боже, чтоб таких минут в жизни каждого из нас было боле, было что вспомнить и о чём рассказать, а не так, как у Родериха… Как и каждый вечер, мужчина отправился вниз, в свою невзрачную каморочку, которую вконец запустил. На душе его было тяжко, даже больно… Импровизированная мелодия, раздавшаяся позже в доме Байльшмидт, грустная мелодия рояля, уносила с каждым новорождённым звуком беспокойства гувернёра, утихала... Увы, но ничего более в мире не могло успокоить его душу… А точнее, никто.

Carpe diem.

❧ ❧ ❧