The Light Is Gone. I Can't See.

знаешь, Мэри, в моей голове — звери

      Я сжимаю челюсти, тяжело дыша через нос. Понимаю, Феллу ничего не будет. Понимаю, что где-то в глубине души мне, блять, приятно — Санс получил по заслугам. Злюсь не так сильно, как это показываю, напряженно молчу. Папайрус шагает мерно, хруст снега отдается странным эхом в голове; абстрагируясь, замечаю, что он держит за спину и бедро слишком сильно — синяки останутся. Не вижу абсолютно никаких вариантов, кроме как на данный момент смириться. Судя по окружению, мы скоро подойдем к бару. Догго на крыльце своего дома рядом смотрит в след с испугом, удивлением и интересом одновременно. Я киваю, мол, все нормально. Ничего нормальным не кажется.       Папайрус ставит меня на ноги, ничего не объясняя, пропускает первой в кабак. Я неожиданно прихожу к выводу, что скелета тут не видела ни разу. Интересно.       Монстры внутри смотрят на нас — его — с тихим животным ужасом. Молчат, переглядываясь, некоторые даже не двигаются. Это все жутко давит. — Че уставились? — я рычу неожиданно для самой себя, до сих пор прибывая в злом шоке. Остро ощущаю соленую обиду на кончике языка. Папайрус кладет руку на плечо, слегка сжимая. Посетители синхронно дергаются, приходя в себя — говорят тихо и не спешат особо нагонять обороты прежней бухаловки, но на это как-то уже плевать.

они бы тебя съели, если бы я разрешил

      Мы с Феллом занимаем места у барной стойки, шугая оттуда пару монстров. Он вздыхает, оглядываясь. — Мне определенно нужно выпить.       Я зову Гриллби из дальнего угла бара, чтобы осуществить желание скелета, он ухмыляется, целуя в щеку — приветствует. И вдруг замирает, замечая моего собеседника на сегодняшнюю ночь. Смотрит на меня с неприкрытым замешательством, здоровается с Папайрусом. И аккуратно спрашивает, все ли прошло хорошо. — Просто отлично, — хрипло отвечает страж. — Он чуть не убил Реда, — перевожу я Фиолетовому. Тот немного кривится словно от боли, выдавая тихое «ухх». — Что ты будешь? — я поворачиваюсь к Папсу и замечаю, что он выглядит уставшим. Не знаю, как это трактовать; он никогда не показывает своих истинных чувств так открыто и просто. Фелл ухмыляется клыками. — Советы? — Нам бутылку моего любимого, — в ответ Гриллби коротко кивает, приторно и так неискренне улыбаясь Феллу. — Секунду, — и мгновенно испаряется, искрясь пурпурным и горячим. А я резко понимаю — он его боится. Папайруса здесь бояться все, пожалуй, кроме меня. Как? — Ты сколотил себе просто потрясающую репутацию, — начинаю тихо, скорее, просто озвучивая свои мысли. Молчать кажется неправильным. — О чем ты? — Папс выглядит таким выжатым — под ребра резко колит тревога. Я коротко оглядываюсь, мы сидим в тени, ладно. Неужели… он настолько устал, что позволил себе выдохнуть даже здесь? От этого страшно. Я сглатываю, решая, что мы к этому еще обязательно вернемся. — Тебя… — осознание, что держать статус непросто, приходит резко и путает мысли-слова, — тебя здесь все боятся.

но я их гоню из прерий

— Без исключений? — он косо улыбается и подмигивает; а я вижу такое огромное разочарование в себе и боль в этой улыбке. Облизываю губы. Очень поздно иногда замечаю чужие катастрофы внутри — от этого неописуемо обидно. — С одним, — и порываюсь положить свою ладонь поверх чужой руки — не успеваю. Гриллби появляется совсем не вовремя, скалясь дежурно и кисло. Кидает что-то о том, что это за счет заведения и удаляется в дальний угол стойки, подальше. Через мгновенье слышу его трескающийся смех и сладкие воркования — хорошо. Мы, считай, одни. Без промедлений ставлю одну граненную рюмку перед собой, другую — перед скелетом. Наливаю лоснящийся, отливающий темным золотом алкоголь. Не думаю, зачем повторяю. — С одним.       Стекло гулко стукает, виски обжигает горло, Фелл же даже не морщится. И, как я вижу, говорить сам не планирует. Ладно. Оставлять его в таком странном состоянии и не думаю. — Ты совсем не часто здесь бываешь, лично я не видела тебя ни разу в баре. Что-то изменилось? — Да нет, я просто не часто пью. — Не часто пьешь в компании. — Да.       Я закусываю губу, с ужасом осознавая, как грамотно нужно вести разговор. — Все из-за меня, хах? — так жалко пытаюсь в шутки, пиная его плечом. Папайрус мягко смеется, наливая себе сам. — Конечно.       Блять. Любая моя попытка поговорить заходит в тупик.

на ключ закрываю двери

— Я просто обычно не опускаюсь до вашего уровня бухих в говнину животных, — он говорит это, ухмыляясь хитро Чеширским котом, и выпивает свою рюмку аристократично до безобразия. Я неожиданно искренне смеюсь. — Вот это ты задница, конечно, — и опустошаю свою, пихая того коленом. — Ебаная богема.       Он хрюкает в виски, расплескивая его вокруг. Я нахожу ситуацию забавной. — Окей, беру свои слова обратно. — Сука. — Чмошник.       Мы задорно-весело приходим к консенсусу, перебрасываясь ничего не значащими обзывательствами. Гриллби откуда-то из громкой части бара смотрит на меня во все глаза. Я подмигиваю Фиолетовому, безмолвно хвастаясь своим статусом хорошего друга у Фелла. И тут же спотыкаюсь в мыслях, не зная, считает ли Фелл меня хорошим другом. Ну, раз разрешает обзывать его, то, думаю, я, по крайней мере, где-то близко. — Ахах, монстры так пялятся на нас. Смешно. — Как пялятся? — Ну, грубо говоря, они в ахуе, что ты меня еще не убил. — Блять, — он хмыкает, опустошая рюмку, — будто тебе не похуй. — В общем-то, похуй, да, но, говорю же, весело.

сидят на цепях звери

— Значит… ты больше не злишься? — смотрит с теплым светлым подозрением, болтая виски на дне рюмки. Я по-прежнему отчетливо вижу усталость в чужом взгляде и абсолютно не понимаю, как спасать того, кто спасения этого не хочет. Как спасать непонятно от чего.       Я фыркаю. — Будто тебе есть дело, — без укора, констатируя всем давно известные факты. В ответ он коротко качает головой, мол, блять, не выебывайся. Я вздыхаю. — Нет, не злюсь. Даже не обижаюсь. — Я говорил, это справедливо. — Справедливо, но тем не, сука, менее. Для начала я вообще могу сказать, что это было сравнительно давно. — Это его не оправдывает. — Санс изменился. По сути, я должна быть благодарна, что он не завершил начатое. — Поверь, если бы он изнасиловал тебя полностью, то все сейчас бы так хорошо не закончилось. Грязное животное, — рычаще добавляет, выпивая из горла. Мне почему-то — так глупо — хочется улыбаться. — Спасибо, — я тянусь обняться; возражений не следует. От этого приятно. Фелл пахнет звездами и ощущается тающим льдом. — Если бы не ты, не знаю, что было бы. Ты так защищал меня… — Видимо, недостаточно. — Заткнись, — я зарываюсь в чужой шарф, дыша в шейные позвонки. — Достаточно, с головой. Не знаю, как отблагодарить тебя за это.       Он шумно вздыхает там наверху, мерно оглаживая спину острыми костями. — Не стоит, ты намучалась уже, думаю. И так много делаешь для нас. Для меня, в том числе.

на ржавых цепях души

— О чем ты? — я поднимаю голову с его груди, вглядываясь в чужие подрагивающие зрачки. Хочу отстраниться и замечаю рваный выдох, микродвижение вперед. Папайрус смотрит вниз и делает вид, что ничего не было. Я грустно улыбаюсь — он как ребенок. И сползаю с высокого барного стула, стаскивая скелета за руку следом. Фелл смотрит непониманием, безмолвно следуя, и так же ничего не говорит, когда я предлагаю занять место на красных диванчиках в самом темном углу. Только громко выдыхает, когда я снова обнимаю и кладу голову, как раньше. На секунду кажется, будто дрожит. — Об этом, — я впервые слышу робкий голос Папайруса. И в мгновенье понимаю, что так сильно привязалась, как привязываться нельзя. Скелет создал себе образ ужасно родного, близкого и будто из граненного стекла. Сильный, ломается сложно, но, хах, ломается тем не менее. Он сейчас открылся намного больше, чем когда-либо вообще. Я не уверена, что Санс видел его таким в последнее время. Это придает странной гордости и — немного — страха. Мне доверили душу; и не дай бог я не справлюсь. — Почему ты до сих пор здесь?

а звери мои ночью

— Прости? — я не сразу улавливаю ситуацию. Мысленно повторяю сказанный вопрос, а в горле застревают гвозди — до этой темы все же дошло. Обидно до терпкого на кончике языка — дошло именно сейчас. — Как я уже понял, тебе здесь было плохо, особенно с самого начала. Почему не сбежала?       В ответ молчу дольше положенного, случайно прокусывая губу. Подобрать нужные слова кажется чем-то нереальным. — Я… Ну, — говорить сложно; в глотке будто стеклянное крошево. Мне кажется, что своими словами я очень расстрою Фелла. Это, хах, убивает, — немного не отсюда. — Понятное дело. С Поверхности. — …Не совсем, — закусываю губу и делаю пару обжигающих глотков. Скелет смотрит удивленно, в белесых хрупких зрачках — немой вопрос. — Не с этой Поверхности. То есть, мне не было смысла выходить. Там совсем не мой мир. — Что ты… — Ты не поймешь, это очень сложно. Не надо ворошить, пожалуйста. Слишком много нюансов, да и…

рвут кожу и плоть в клочья

— Уж постарайся объяснить. — металлический жаркий всполох в голосе не говорит ни о чем хорошем. Я отстраняюсь, смотря в глаза — хмурые, отливающие непониманием и будто разбитые. О, нет. Он подумал о предательстве? Доверился — и, вот, напоролся. Блять. — Только не думай, что я предала вас или обманула как-то, этого не было, — не разрушай хрустальный мост, Пап. Не трошь. — А что было? — такая ледяная предвзятость, вьюга, такое кричащее, огромное разочарование. У меня в голове — звон. — Я… ну. Так скажем, случайно здесь. Первый раз было так страшно, хах. Из-за тупого Сансового сбоя в перемещениях меня выкинуло сюда — в другой мир. Сперва понять было сложно. Замечала, что не дома, но конкретно где не имела ни малейшего понятия. Я и сейчас не особо разбираюсь, раз уж на то пошло. Но тогда все было гораздо хуже. Мой мир намного добрее и проще, что ли. Там Санс не хочет вытрахать из меня все дерьмо, и Папайрус никогда не считал игрушкой, — я вижу на красной радужке секундное желание возразить, которое скелет, усмехаясь, тушит. — Все было хорошо: я сохраняла связь между верхним миром и Подземельем, друзьями-людьми и этим бешеным отрядом забавных монстров. А потом — пуф — и мир перевернулся. Первое время вообще было непонятно, как справляться. Меня убивали все, кому не в падлу, Ред так катастрофически долго держал за городом, сбрасывая и сбрасывая, обнуляя меня смертями. И…

и каждый их клык заточен

— Стой. Я не понимаю, о чем ты говоришь. Какими смертями? Ты, блять, передо мной сейчас. — Сейчас. Я… ну, — как сказать — ни малейшего понятия. Я что? Бессмертная? Иисус? Блядство. — Не обычный человек. Хотя нет, не так. Обычный человек с необычной душой. — Храбрость. Ничего необычного. — Поверь, я сама не разобралась как, но… я сохраняюсь. Имею возможность, ну, перерождаться, если хочешь формулировку. Воскрешаюсь, хах.       Он смотрит в глаза слишком долго, так глубоко закапываясь в самую мою душу. И выдает одно колючее, острое до красных вспышек «Бред».

играют на струнах жил

— Какой мне смысл врать? — Я не знаю. Но, видимо, он есть. — Папайрус, — блять. Коньяк туманит сознание, и мне хочется плакать, — ну ты же попросил объяснить. Вот. Это все правда. — Мне нужны доказательства, — Фелл покрывается какой-то морозной корой, смотрит, как на своего рядового, его клыки почти незаметно хрустят. Ну, да. Мне доверили душу — и я н е с п р а в и л а с ь. Он закрылся. И если мне еще раз удастся вытащить его на такой уровень доверия, который был этим вечером, это станет великим чудом. — Какие еще доказательства? Папс, я не смог- — Убей себя.

но все-таки, между прочим, пусть я и обесточен

      Я непроизвольно задерживаю дыхание, смотря в каменные безжалостные глаза. Зрачки — маленькие иглы; белое свечение сжирает по куску души за раз. Взять себя в руки, как что-то сейчас непосильное. — Это ничего не докажет. Мне придется все начинать заново. А ты забудешь этот разговор. Все сначала. — Доказательства, человек, — скелет грубо отталкивает, его порванный местами — фиалковый — шарф бьется о руку и исчезает из поля зрения вместе с хозяином. Он уже очень давно не называл меня так. Как… неприятно. Я не успеваю осознать, а входная дверь уже хлопает оглушительно громко. Никто не обращает внимания; у меня останавливается мир. Блять. Блять-блять-блять. Я сжимаю скулы до давящей неприятной боли и подхожу к барной стойке. Гриллби принял, это видно. Я хмурюсь и забираю понравившийся алкоголь, засовывая в карман элементалю деньги. Думаю, Маффет будет рада моему вечернему визиту.

ты вся, до ресниц и точек причина того, что я жив.