Агент Романофф: страницы из личного дела +77

Смешанная направленность — несколько равнозначных романтических линий (гет, слэш, фемслэш)
Описание:
Каюсь: я очень давно отыгрываю Наташу Романофф, и за это время у меня накопилось некоторое количество заметок, написанных для соигроков. Не так давно я поняла, что "иных уж нет, а те далече", и найти тексты я не могу, и мне стало их жаль. Поэтому пусть тут поваляется сборник разрозненных драбблов и мини, который я буду постепенно пополнять. Благо, многие из них читаются как самостоятельные понятные истории.

Посвящение:
Всем соигрокам, для которых были написаны эти тексты :)

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Большая часть того, что будет тут появляться - AU по мотивам ролевых отыгрышей. Капитан Америка оказался предателем; у Наташи и Ванды квазисемейные отношения; Мэтт Мёрдок возглавил Руку; отношения Наташи и Джеймса базируются на событиях моего же фанфика "So only say my name"; Рагнарёк произошёл не по версии киновселенной.
К прочтению совершенно не обязательно, но кому-то может показаться небезынтересным; будет пополняться по мере написания или нахождения заметок.
Рейтинг выставлен по верхней планке.
https://ficbook.net/readfic/6437722 - Sir Harold написал коротенькую зарисовку о Рагнарёке, относящуюся непосредственно к истории Тора из этого сборника :) Надеюсь, это ещё не конец.

Я стану тебе крылом

14 ноября 2017, 19:41
Примечания:
Коллаж: https://pp.userapi.com/c840238/v840238373/46b78/qDrpSqQxUQk.jpg
Саундтрек: Мельница — "Никогда". В тексте использован фрагмент этой же песни, название — также цитата.
Вестманнаэйар кажется Наташе краем света, и в каком-то смысле это действительно так. Маленький уединённый домик, арендованный для их с Тором короткого отпуска — последняя остановка перед тем, как шагнуть за край, в бушующее пламя их последних битв.
Но пока что огонь смиренно танцует за каминной решёткой, и он всё ещё не опасен, и больше похож на солнце, и Наташа тянет к нему руки, греясь после прогулки у осеннего северного моря.
Это так странно — пытаться быть обычными людьми, ухватить напоследок немного осени, которую они — может быть, только из отчаяния, — сделали самой тёплой друг для друга. Она смотрит в рыжее пламя — и вспоминает блики на мокрых камнях, и голос Тора, поющего балладу над бледным морским простором, и их беззаботный смех, и осторожные, нежные поцелуи. Удивительно сознавать: чтобы согреться, иногда нужно промокнуть до нитки.
И внезапно оказывается слишком обидно понимать: это — в первый и в последний раз, это не повторится больше никогда.
Наташа смотрит в пламя — и хочет быть красной жрицей из книг, чтобы видеть сквозь него грядущее. Тор ведает, что ему суждено: к нему приходят вещие кошмары о битве с Ёрмунгандом, в его снах умирает Асгард, но судный час ещё не назначен. Наташа сама назначила себе роковой срок, но не знает, как она погибнет.
И сейчас об этом почему-то совсем не хочется думать.
Она ждёт, когда Тор вернётся из душа, кутается в его огромную толстовку, заменившую халат, убирая за уши длинные мокрые волосы. Ждёт, когда можно будет отбросить дурные мысли, заговорить о пустяках, снова представить, что эти дни — не последние. Потрескивающая тишина почему-то пугает её на секунду, и хочется что-то сделать с ней, срочно, но здесь нет интернета, чтобы включить музыку.
И Наташа поёт под аккомпанемент огня, прикрыв глаза.

Я обещаю вернуться — никогда, никогда.
Когда короткая осень горит небесным бледным огнем,
Когда от холода жмутся друг к другу в ночи поезда,
И коль случится проснуться, мы никогда не уснем.

Так дай мне воздух — я стану тебе крылом.
Я дам тебе бурю и, может быть, даже грозу.
Твое время течет за мной, как расплавленное стекло,
Мои сны о тебе далеко остались внизу.

Внизу проснутся метели, чей воздух легок и дик,
И зазвенят свиристели, как ледяная вода,
За тем, что мы не допели, мой милый, что не узнаешь из книг,
Я обещаю вернуться в наше личное никогда.


Она не сразу замечает: Тор стоит в дверях, облокотившись на дверной косяк, — мокрый после душа, по своему неизлечимому обыкновению, в одном пушистом полотенце на бёдрах. Слушает её. Улыбается.
— Я скверно пою, — Наташа улыбается ему в ответ.
Тор качает головой, и капли воды стучат по дощатому полу. Он не говорит ничего больше, присаживаясь на пол у камина рядом с Наташей и бережно касаясь её щеки.
Даже если эта ночь у рыжего пламени — одна из последних на свете ночей, сожалеть не о чем: с ней Тор чувствует себя простым смертным, которого не тяготит скорый Рагнарёк, но при этом заставляет её саму чувствовать себя богиней.

***

Его мир рушился — но он всё равно пришёл за ней. Хоть знал, что она упряма, что не хочет этого.
Искал. Успел. Спас. Будто это было самым важным в час Рагнарёка — разрезать ослепительной ветвистой молнией небо Вашингтона, перешагнуть зыбкую грань миров и подхватить её на руки, унести прочь от смерти, уже встречавшей с распростёртыми объятиями.
Эта молния, вспыхнувшая в миг, когда взрывная волна уже сметала перекрытия и неслась по «Трискелиону» ввысь, стала настоящим озарением для Наташи. Такого никогда не случалось — и она не ждала этого, даже надев перед своей последней миссией подаренный Тором материнский перстень.
Он не должен был, твердит себе Наташа всё время, что Тор лежит в лихорадке — поверженный, но живой. Он не должен был отвлекаться от своих битв ради неё.
Он не должен был любить её — но так хотел успеть сказать ей о своей любви, что на смертном одре нашёл в себе силы вернуться в Мидгард.
Она меняет повязки на его искалеченных руках и не признаётся себе: даже если бы он не гнался за ней, пытаясь спасти, Рагнарёк невозможно было бы остановить. Более того, пророчества, найденные ими в Норвегии, и вещие сны обещали гибель и самому Тору.
Они всё же изменили будущее — и обещанное легендами, и случившееся в параллельной вселенной. Остались живы.
Но какой в этом смысл?
Какой смысл в том, что из всех женщин последний асгардец выбрал ту, которая не сможет дать ему сыновей, что поднимут Мьёльнир и возродят Асгард? Выбрал, зная об этом?
Они изменили будущее — и перечеркнули его.

***

— Я должна быть сильной, — напоминает себе Наташа, умываясь холодной водой и тяжело дыша. — Тору и так плохо. Я должна быть рядом.
«Чтобы ему было ещё хуже», — язвительно напоминает голос разума, точь-в-точь похожий на голос агента Хилл.
Но у Тора действительно больше нет никого ближе. И если он узнает, что и с Наташей творится что-то страшное… Нет. Ему стоит сначала восстановиться.
Может быть, это яд Ёрмунганда. Или её ранили чем-то специальным на базе ГИДРЫ, нейтрализовав защиту, которую давала сыворотка Чёрных Вдов. Наверняка должен был существовать специальный токсин, чтобы незаметно устранять подобных ей.
Её и без того измученный организм отравлен, отравлен чем-то неизвестным и медленным, и к врачу не пойти — агент Романофф всё ещё числится пропавшей без вести. Точнее, мёртвой — спасательные работы на развалинах «Трискелиона» давно переквалифицированы в поисковые. Может быть, стоит сказать Марии о том, чтобы она объявила её погибшей, ведь сейчас нет даже возможности заявиться к врачу и выяснить, что происходит.
Бессилие и постоянное недомогание злит Наташу. Но куда больше злит Баки, который откуда-то знает, что от тошноты ей помогает вода с лимоном, и должен откуда-то знать, что Наташа не может иметь детей — но всё равно приносит ей тест на беременность, будто издеваясь.
Нет сил даже вмазать ему — только плеснуть водой в лицо, как последняя истеричка. И то, что Баки утирается так невозмутимо, будто уверен в своей правоте, злит её до боли в груди.

***

Когда привычная беспамятная чернота вечернего сна рассеивается, Наташа рассеянно думает, что она, наверное, просто умерла во сне. Умерла — и теперь сидит на деревянном пороге того самого дома на одном островов Вестманнаэйара рядом с каким-то могучим стариком в сияющих доспехах. Смотрит вместе с ним на море, плещущееся под утёсом. Вдыхает цветущее исландское лето.
— Ты носишь перстень, что подарил я когда-то моей прекрасной Фригг. Во всех Девяти Мирах мой возлюбленный сын выбрал подобную себе, — вдруг улыбается старик, и что-то у Наташи внутри замирает, когда она понимает, кто сидит с ней плечом к плечу.
Она представляла Одина не таким. Не улыбчивым — грозным.
— Всеотец, — тихо и почтительно говорит она.
И почти сразу, даже не успев обдумать, добавляет:
— Простите меня.
— Тебе не за что просить моего прощения, мидгардская воительница.
— Тор должен был спасать Асгард, а не меня.
— Когда он спас тебя — он спас Асгард.
— Но, Всеотец…
Она поворачивается к нему, встречается взглядом — и Один смотрит на неё, как на непонятливую малышку. Может быть, так когда-то смотрели на неё родители, чьих лиц она не помнит, но больше никто так не смотрел.
— Асгард не пал. Асгард там, где асы, — он всё ещё улыбается. — Живы асгардцы — жив и Асгард.
— Тор — единственный, кто выжил, и он лишился своих сил. И его молот некому будет поднять.
Ладонь в тяжёлой латной перчатке ложится на плечо Наташи неожиданно мягко. Как прикосновение неправдоподобно спокойного для этих мест ветра.
— Тор никогда не слушал ничьих советов и пророчеств. Он шёл своей собственной дорогой, вопреки всему. Эта дорога свела его с тобой. И здесь — тоже вопреки всему — Асгард получил своё будущее.
Наташа всё ещё не понимает, к чему клонит Всеотец, пытается переспросить — и, когда она просыпается на груди у крепко спящего Тора, неожиданно добрый и счастливый смех Одина ещё отдаётся в её ушах, постепенно тая в шуме северного моря.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.