Неписаные судьбой

Спустя 4 дня

Округ столицы, Слобозия

      Двери трактира с грохотом распахнулись, и Амадей шагнул на влажную землю. Шторм задержал его на севере, но теперь цель была уже близка — всего несколько часов, и он обрадует Никаэль хорошими вестями. Настроение его было приподнято: впервые за долгое время он ощущал неподдельную радость и лёгкость. В предвкушении скорой встречи улыбка не сходила с его лица.       Первым делом парень подготовил кобылу к пути, а после снова зашёл в трактир, желая поесть перед дорогой. Хозяин подал свежее жареное мясо, и помещение наполнилось дразнящими голодные желудки ароматами.       Амадей сосредоточился на еде, но его внимание привлёк приглушённый разговор, который он не смог проигнорировать. Из-за соседнего стола до него доносились обрывки фраз. Молодой мужчина насторожился, прислушался — и вскоре слова стали отчётливее. — Сегодня назначили казнь, — произнёс один из мужчин. — Вы слышали? Он, оказывается, безрунный! — добавил второй. — Как ему удалось столько скрываться? — едва слышно спросил самый старый из них. — За убийство императрицы его ждёт костёр! — выкрикнул бородатый, ударив кулаком по столу.       Стакан выскользнул из рук Амадея и разбился о пол. Он резко поднялся, подбежал к столу и схватил последнего за ворот рубахи. — Какой… императрицы? — голос дрогнул. — Нашей, — спокойно ответил тот, стряхивая руку целителя. — Её высочество, Никаэль.       Мир словно рухнул в один миг. — О чём ты говоришь? — хрипло прошептал Амадей, чувствуя, как в груди поднимается волна холода. — Никаэль… мертва?       Мужчины растерянно переглянулись. Их шёпот слился с шумом зала, но Амадей не слышал даже собственных мыслей. Мир сузился до гулкого биения сердца. Он стоял посреди трактира, не ощущая ни пола под ногами, ни звуков вокруг. Лишь пустота и прерывистое дыхание. — Уже пять дней как, — вывел его из оцепенения человек с бородой. — Убийцу казнят сегодня, на главной площади. Если поторопишься — успеешь.       Слова долетели до него сквозь гул, словно из другой реальности. Амадей сорвался с места, распахнул дверь и выскочил наружу. Воздух наполнил легкие весенней свежестью, но под кожей ощущалась холодная дрож. Запрыгнув на Золу, он пришпорил её — и та рванула вперёд, взметая копытами мокрую землю.

Имперская тюрьма

      Капли медленно стекали по сырым стенам, собираясь на полу в мутные, дрожащие лужицы. Воздух пропитался сыростью, гнилью и тяжёлым запахом крови, а с тёмных углов тянуло холодом. Из камер доносились редкие стоны — то ли виновных, то ли просто несчастных. Юноша опустился на колени и закрыл лицо руками. Сегодня он лишится жизни. Его казнят за то, чего он не совершал. — Я не виноват! — срывающимся голосом выкрикнул парень за решёткой. — Прошу, послушайте! Я не убивал её! — Дрова для твоей казни уже сложили, — равнодушно бросил страж. — Потрать оставшееся время с пользой… например, помолись. — Но я не убивал… я не убивал… — шептал заключённый всё тише и тише, сквозь рыдания, понимая, что никакие слова уже не изменят его судьбы.       Он запрокинул рыжую голову и взглянул на крошечное оконце под самым потолком. Мокрые, опухшие от слёз глаза всматривались в серое небо, будто надеясь отыскать там знак, хоть что-то, что придаст смысл. Но молитвы тонули в каменных стенах, не находя отклика. Свои последние часы он провёл, взывая к Фатуму — надеясь, что тот смилостивится и дарует благословение в следующей жизни. Огнём сжигают только самых злостных преступников. Считается, что пламя очищает душу перед смертью, и лишь так Фатум позволит ей переродиться.       На казнь пришло множество людей — больше, чем когда-либо прежде. Одни не могли поверить, что кто-то осмелился поднять руку на особу монаршей крови. Другие — просто жаждали зрелища.       Зола свернула к площади. Перед глазами Амадея вспыхнуло ослепительное зарево. Обжигающий жар ударил в лицо, и он застыл, не в силах отвести взгляд. Пламя безжалостно пожирало тело невинного, совсем скоро лишив его возможности кричать. Толпа так же стихла, и огромная площадь наполнилась лишь звуком потрескивающей древесины. Языки огня отражались в глазах целителя — в глазах, которые теперь пылали тем же пламенем.       Амадей натянул поводья и поскакал к цитадели — сердцу столицы, где обитали лучшие умы империи. Именно здесь располагалась лечебница, в которой Амадей когда-то проходил обучение под началом старшего целителя Кассия. Парень не знал, что будет делать. В голове не было ни плана, ни цели, только тысяча вопросов.       Он распахнул массивные двери цитадели и все взгляды устремились к нему. Амадей стоял в проходе, словно загнанный волк: растерянный, осунувшийся, с глазами, полными боли и ярости. Его грудь порывисто вздымалась, а приоткрытый рот жадно хватал воздух.       Он зажмурил на секунду глаза и с горечью произнес: — Она мертва? — выдохнул парень, и по щеке скатилась слеза. Следом вторая.       Кассий подошёл к своему ученику и крепко обнял, давая ему опору, хотя и сам, казалось, едва держался. — Пойдём, — мягко произнёс старший целитель. — Здесь не место для разговоров.       Старик взял Амадея под руку и увел по дальше от посторонних глаз. Они ушли вглубь цитадели, в одно из отдалённых помещений, где никто не мог подслушать. Только тогда Кассий заговорил: — Она выпила лекарство. Целый флакон — залпом. — Зачем? — голос Амадея дрогнул. — Она бы не сделала этого. Она обещала дождаться. — Знаю, — кивнул Кассий. Он снова оглянулся, проверяя, что они одни. — Обещай мне, что не натворишь глупостей. — Расскажи всё, — потребовал Амадей, не отводя взгляда. — У неё на горле были следы удушения, — тихо произнёс Кассий. — Я всё проверил сам. Умерла она от лекарства, но эти следы… были совсем свежие. Когда я видел её в последний раз — их не было. А через три часа её нашли в покоях мёртвой.       Амадей крепко сжал пальцы в кулаки, и ногти болезненно впились в ладони. Волна жара разлилась по его рукам. — Тот парень на костре… он невиновен? — голос его сорвался. — Верно, — устало ответил старик. — Его даже не было во дворце в тот день. — Тогда кто? Император?       Кассий тяжело выдохнул и, помедлив, произнёс: — Император. Перед смертью он хотел передать её кому-то, — осторожно продолжил Кассий. — Господин Янис вмешался. Они поссорились. После этого Никаэль задержалась во дворце. По правде говоря, это я настоял, что бы она осталась — думал, так будет безопаснее... — он виновато опустил глаза. — Ошибся.       Амадей стоял, глядя в одну точку. Его дыхание стало частым и неровным. На несколько секунд повисло тягостное молчание. Он пытался продолжать разговор, но каждый звук собственного голоса отдавался эхом пустоты. — Император собирался отдать её, — сдавленно произнёс он. — Как товар… — Говорят, между ними была ссора, — кивнул Кассий. — Потом её нашли мёртвой. Парня, сына пекаря, схватили случайно. Когда следы на шее не позволили выдать смерть за самоубийство, им срочно нужен был виновный. — Но ведь во дворце все знают, кто это сделал! — вспыхнул Амадей. — Знают, — горько усмехнулся старик. — Но кто осмелится обвинить императора? Он окружил себя сильными дворянями. Ему покорны самые влиятельные дома. Даже род Валенсе — часть этого щита.       Имя прозвучало как удар. Амадей опустил голову, и лёгкая тень скользнула по его лицу. — Где Янис? — собрался с силами и спросил Амадей. — Тело госпожи Никаэль отправили ему два дня назад. Говорят, он скорбит... Но я его не видел.       Парень смотрел на собеседника, а воспоминания, словно острые осколки, рвали сердце на куски. Он старался не показать этого, но внутри всё горело. — Мне нужно то, что ты прятал, — наконец произнёс он. — Ту книгу, что я когда то нашёл у тебя. Ту, на странном языке. — Ты… смог её прочитать? — старик нахмурился. — Амадей, это знание опасно. Это тёмное искусство, запретное. Человек с таким сердцем, как твоё, не должен касаться его. — Моё сердце вырвали, учитель, — он поднял глаза в которых бушевала ярость. — Теперь там лишь пустота. И я наполню её тем, что поможет вернуть справедливость. — Для начала прочти это, — тихо сказал Кассий. — Здесь нет адресата… но когда письмо нашли, я сразу понял, кому оно предназначалось.       Амадей осторожно взял письмо и развернул его дрожащими пальцами. Слёзы навернулись на глаза, когда знакомый почерк пронзил его сердце.