Охотники

Заглавная песня: Mandy Capristo - The Way I Like It (Acoustic Version)

Когда она была маленькой девочкой, то не мечтала о принце на белом коне. В ее ярких детских фантазиях фигурировал не благородный рыцарь, а коварный злодей на огромном, черном, как сама ночь, драконе, что обрушивался на неприступную крепость ее приюта со зловеще расчерченного молниями неба и безжалостно разрушал ее темницу до самого основания. Однако с возрастом мечты о замках, драконах и возлюбленных довольно быстро сменились на вполне земные мысли о простом выживании, а злодеев, не мифических, а вполне себе реальных и осязаемых, вокруг было столько, что иногда начинало подташнивать. Но вот однажды в жизни Карин появился Саске — загадочный, неприступный и такой непонятный: то ли принц, то ли злодей, в этом она так и не смогла до конца разобраться. И он подарил ей то, о чем она не осмеливалась мечтать уже очень много лет — ощущение надежности, опоры и безопасности, которого у нее, казалось, никогда толком и не было. Он заменил ей и злодея из ее детских фантазий, и даже дракона, заслонив своими «крыльями» и от Орочимару, и от его прихвостня Кабуто, и от всех других ужасов и невзгод, окружавших ее с самых малых лет. Но злодей всегда остается злодеем: разрушив темницу, он улетает на своем драконе, оставляя тебя посреди руин и пылающего адским огнем хаоса. Так же поступил и Саске, только, в отличие от своего прообраза, перед отлетом в неизведанные края, он еще и проткнул ее на память кинжалом, едва не лишив жизни и подарив долгие часы неистовых мучений. Забавно, но только тогда кругозор Карин наконец-то осмелился расшириться, и в пределах видимости внезапно обнаружился кто-то еще. Суйгецу никогда не был принцем, да и при самом большом желании никогда не смог бы им стать. А вот злодеем он был определенно, до последней клеточки своего существа пропитанный кровожадностью, жестокостью и тьмой. У него не было дракона, не было даже меча, да и сам он, как и Карин, много лет провел в самой настоящей темнице без шанса на спасение. Только почему-то именно рядом с ним она внезапно ощутила, что нужен ей вовсе не мифический спаситель, а партнер, готовый сражаться с ней рука об руку до самого конца. Что у нее и самой хватит сил разрушить даже самую неприступную крепость, оседлать дракона, срубить голову врагу, а потом просто сбросить свои доспехи и окунуться в такие глубины любви и нежности, окутанная его горячими объятиями, что не могли ей привидеться ни в одной из ее самых невероятных фантазий. И этого ей оказалось более чем достаточно. Никогда раньше это отдаленное подобие кровати не казалось ей настолько холодным и горячим одновременно. Прохлада хлопковой поверхности только сильнее опалила разгоряченную кожу, и Карин вновь потянулась вверх, навстречу отстраняющемуся от нее Суйгецу. Он легонько придерживает ее за локти, пока она не встает напротив него на колени, а потом прижимается к нему губами, не желая расставаться ни на секунду. Его сильные, мускулистые руки жадно обхватывают ее за талию, медленно скользят вниз по округлым бедрам, а потом, ухватившись дрожащими от страсти пальцами за кружевные края, требовательно тянут сорочку вверх. Комкают тонкую ткань на бедрах, царапая нежную кожу от нетерпения, а потом с жаром сжимают мягкую плоть почти до боли, увлекая за собой шелковую ткань ставшего совершенно ненужным облачения. Карин послушно поднимает руки, помогая ему, позволяя наконец-то избавиться от неглиже, что придирчиво выбирала этим вечером из внушительной кучки свежеприобретенного белья. Она купила и надела его специально для Суйгецу, а теперь для него же и снимает, оголяя такую нежную, чувствительную кожу. Сорочка отправляется в непродолжительный полет по комнате, и девушка остается перед его голодным, ищущим взглядом практически обнаженной, лишь маленький треугольничек трусиков отделяет ее от последнего рубежа. Ходзуки тяжело сглатывает, буквально прожигая ее насквозь тяжелым, таким горячим взглядом, что она практически физически ощущает его скольжение по своему телу. Карин краснеет еще сильнее, автоматически приподнимает руки, чтобы прикрыть грудь, однако он не дает ей этого сделать, резко перехватывая ее движение. Сердце стучит в висках, в груди и в горле неистово и так громко, что кроме него и своего тяжелого дыхания она больше ничего не слышит, только видит как высоко вздымается мускулистая грудь Суйгецу на вдохе и как резко, тяжело обрушивается вниз на выдохе. И дышит он часто-часто, так, как не должен дышать вампир вроде него, ибо не нужен им кислород в таком количестве. Или, по крайней мере, она так раньше думала. Суйгецу уже видел ее обнаженной, когда помогал принять магическую ванну после предательского удара Саске, уже прикасался к ее обнаженной груди губами тогда, на дороге после похода в клуб, но сейчас все было несколько иначе... так, словно это было в первый раз. Он медленно тянется к ней руками, однако прикасается не к груди, а к плечам, нежно скользит пальцами по старым рубцам от многочисленных укусов, и каждое его прикосновение отзывается в ней снопом искр, что разносятся по всему телу волнами горячего желания. И лишь потом, казалось, насытившись ощущением ее шрамов, он мягко, словно боясь спугнуть, касается ее обнаженной груди. И тут Карин взрывается. Лопается, словно воздушный шарик. Выпускает из легких, казалось, скопленное годами напряжение, в протяжном, тихом, но таком сладком стоне, что тут же вспыхивает от хлесткого, но такого приятного стыда. И этот стон тут же находит ответ в жарком, требовательном объятии. Суйгецу чуть ли не бросается на нее, страстно, неистово, жадно сжимая в руках пухлые и такие мягкие холмики ее грудей, пропуская между пальцами затвердевшие и такие до неприличия ярко-розовые соски, а потом, пробежавшись по ее шее лихорадочными, торопливыми поцелуями, припадает к ним ищущими губами и таким горячим ртом. Он ласкает ее грудь с такой нежностью и неистовой, почти яростной страстью, что у Карин дрожат коленки, и если бы она уже не стояла на них на упругой поверхности матраса, то наверняка бы упала. Ее дрожащие руки непроизвольно обхватывают его за плечи, и ладонь скользит выше, зарывается в шелковистые, слишком сильно отросшие волосы, тогда как вторая прижимается к его руке, сжимающей одну грудь, пока другая находится во власти его пылкого языка. Она стонет, громко и словно умоляюще, слегка приседает от все возрастающей слабости в коленках и буквально чувствует, как влажно становится там, внизу. Он тоже чувствует это, она знает наверняка, а потому поцелуи становятся все жарче, движения становятся резче, словно он куда-то опаздывает и срочно должен ускориться, чтобы не пропустить и секунды их близости. Бабочки у нее в животе больше не порхают, они беснуются, словно сойдя с ума. Ее грудь, невероятно чувствительные соски скручивает такой сладкой негой и болью, что хочется кричать. Как одно прикосновение к груди может приносить столько блаженства? Как одно втягивающее движение, горячая ловушка влажного языка или скользящее, нежное прикосновение зубов, может дарить ей столько невыносимо сладостной боли, что как сигнальный огонь в мгновение ока разносится буквально по всему ее телу, однако в конце собираясь в единственной точке внизу ее живота? Как можно чувствовать так много и так сильно, не разорвавшись на миллионы осколков всепронизывающего удовольствия? И почему там, внизу, глубоко в ней, так неистово, болезненно пульсирует пустота, желая куда большего, чем могут дать ей даже такие прикосновения. Внезапно Суйгецу замедляется, его поцелуи становятся более чувственными, но уже не такими неистовыми и жадными. Пока его губы продолжают терзать ее набухший сосок в сладостной пытке, руки потихоньку перемещаются на округлые ягодицы, гладят их, сжимают, словно впитывая в себя ощущение их мягкости, а потом аккуратно скользят вниз, медленно продвигаясь все ниже и глубже. Когда его указательные пальцы нежно очерчивают по бокам края ее трусиков уже там, в самом низу, Карин глухо вскрикивает, сильнее сжимая пальцами его белые волосы. Каждое его движение отдается в ней не просто пожаром, а целой бурей, огненным смерчем. Пульсирующая сладкая боль становится все сильнее, однако, несмотря на легкий страх, ей вовсе не хочется, чтобы он останавливался. Она прижимается к нему сильнее, горячо целует макушку его склоненной к груди головы, а потом жарко, задыхаясь в собственных чувствах, едва слышно произносит: - Еще... Однако всего одно слово, такое короткое, но тяжелое по своему весу и значимости, вызывает в нем вовсе не ту реакцию, на которую она рассчитывала. К ее изумлению и непроизвольно вырвавшемуся разочарованному стону, Ходзуки резко отстраняется и встает с колен. Он замирает над ней, смотрит на нее сверху вниз как-то странно, таким томный, тяжелым взглядом, что Карин становится не по себе. Его правая рука взлетает вверх, скользит по его лицу, а потом, не прерывая движения, отбрасывает волосы со лба назад и застывает на затылке. Суйгецу облизывает пересохшие губы, тяжело и очень медленно вздыхает, все так же не отрывая взгляда от ее лица, а потом тянет левую ладонь к бегунку на молнии его наполовину приспущенного комбинезона. Глаза девушки живут собственной жизнью, совершенно бесстыдно и не поддаваясь ее воле, спускаются вниз и неотрывно следуют за его движением, а потом широко-широко раскрываются, узрев неистовую и воистину прекрасную силу и мощь его желания. Она видит подобное впервые в жизни, настолько детально, да еще и так близко, что можно с легкостью прикоснуться, лишь протянув руку. Когда-то она считала, что в мужской физиологии нет ничего привлекательного, что половые органы человеческих самцов — это сплошное уродство, жестокая шутка природы над жалкими представителями далеко не такой сильной половины человечества, как они сами о себе думали. Но сейчас, во все глаза взирая на гордо вздымающуюся плоть, что в романтической литературе носила вполне заслуженное звание «оружия», она не испытывала ничего, кроме все возрастающего волнения и восхищения... а еще едкого и такого волнительного страха от осознания того, что вскоре это окажется внутри нее. Красноволосая ведьма непроизвольно вздрогнула, а ее глаза вновь устремились вверх, к его лицу, взирая на него с откровенной паникой. Она тяжело сглотнула, а во рту вдруг стало очень-очень сухо... Как? Как нечто настолько большое и... длинное могло в ней поместиться?! Карин не являлась экспертом в данной области мужской физиологии, но почему-то была абсолютно уверена, что гордое, такое гладкое и крепкое, с заметно проступающими ручейками вен, достоинство Суйгецу было явно больше среднестатистического «оружия» других мужчин. Ходзуки стоял совершенно неподвижно, не отрывая серьезного, сосредоточенного взгляда от ее лица. Однако его аура не могла ее обмануть, и, судя по ее ярко-малиновым переливам вперемешку с огненно-рыжими частыми вспышками, он был более чем доволен произведенным на нее эффектом. Более того, он вполне отчетливо наслаждался не только тем, какое впечатление произвел, представ перед ней обнаженным, но и самим фактом ее созерцания его наготы, и от осознания этого у Карин пуще прежнего запылали и без того алые от смущения уши. Он медленно приподнял согнутую в колене ногу, сначала одну, потом другую, все так же не отрывая от смущенной девушки пристального взгляда и окончательно избавляясь от своего недолгого облачения, а потом небрежно оттолкнул комбинезон в сторону, представая перед Карин полностью обнаженным. Смущение и абсолютно розовое, как спелый персик, лицо, тем не менее не стали помехой для дальнейшего путешествия ее глаз по его совершенному, такому мускулистому, подтянутому, прекрасному телу. Она скользила взглядом по его стройным, крепким ногам, покрытым светлыми, длинными, но не густыми волосами. По его горделиво вздымающейся плоти, такому длинному и поистине прекрасному оружию. По плоскому животу с ярко очерченной линией мышц, стальным кубикам пресса, по крепкой груди, к которой мгновения или уже долгую вечность назад бесстыдно прикасалась губами, до сих пор ощущая на языке ее терпкую сладость. По сильным, мускулистым рукам с ручейками напряженных вен, и по широкой, такой потрясающе нежной шее прямо к жадным, четко очерченным губам, дарившим ей несказанное, такое сладостное и опасное наслаждение. Да, она видела его почти полностью обнаженным уже много-много раз: в лаборатории, в наполненном водой аквариуме, на пороге собственной ванной, когда он решил поиздеваться над ней, бесстыдно выйдя оттуда в чем мать родила, но на этот раз все было по-другому. На этот раз она рассматривала его по своей воле, наслаждалась тем, что видела, и испытывала от этого нереальное, хлесткое, почти болезненное удовольствие. Как же красив он был! Кажется, что только сейчас она увидела его на самом деле, таким, каким не видела, или просто отказывалась видеть прежде. И попытайся она описать это словами, то вряд ли смогла бы вымолвить и пару, ибо испытываемое ею сейчас было просто неописуемо. Было странно и нелепо воображать, будто он мог испытывать нечто подобное и к ней, к ее изуродованному многочисленными шрамами телу, а потому она в искреннем недоумении смотрела на него снизу вверх, совершенно не понимая, как он мог желать ее, особенно после того, как увидел полностью. Его губы медленно растягиваются в хорошо знакомой ей дьявольской улыбке, обнажая выпирающий правый клык, а в горящих фиолетовым огнем глазах весело беснуются чертята. Внезапно он резко наклоняется к ней, с размаху падает на матрас на колени и жадно притягивает ее к себе, упираясь горячей, такой твердой и в то же время упругой плотью к ее животу. Карин тихо охает от смущения, однако он тут же затыкает ей рот требовательным поцелуем, скользит меж ее приоткрытых в готовности губ языком и сладко касается ее собственного, лаская ее изнутри так, что голова идет кругом, а земля окончательно исчезает из-под ног. Она с жадностью прижимается к нему всем телом, упирается возбужденными, твердыми сосками ему в грудь и слышит тихий, хрипловатый стон, что тут же тонет в сладком, влажном звуке их поцелуя. Трение его большой, крепкой и почему-то немного влажной плоти о ее живот более не смущает ее, а доставляет неописуемое удовольствие. Красноволосая бестия просовывает руку меж их переплетенных тел и несмело, но жадно обхватывает его пальчиками, скользя плотным, но таким нежным кольцом нескромного объятия вниз, к самому основанию. Сугейцу странно, забавно дергается всем телом и так громко выдыхает ей прямо в губы, словно ему в горло внезапно попала вода и он начал задыхаться, не в силах найти спасения. - Чертовка, - хрипло, но с нескрываемым весельем произносит он, с силой отнимая от себя ее руку и переплетая их пальцы. - Я же просил тебя не торопиться. - Тогда поторопись сам, - обиженно фыркает Карин, скользя свободной рукой вниз по его спине и с наслаждением ощущая под пальцами бугорки его крепких мышц и напряжение, которым отзывалось его тело в тех местах, что касались ее шаловливые пальцы. Ходзуки хитро щурится, и все его существо словно так и вопит: «Сама напросилась!». Он обхватывает ее одной рукой, а потом резко заваливает на спину. Узумаки и опомниться не успела, как он вновь отрывается от нее, отступает назад, садится промеж ее согнутых в коленках ног, а потом тянется требовательными пальцами к отороченной кружевом резинке ее трусиков. Карин краснеет, прижимает руки к груди, но послушно приподнимает бедра, когда он тянет ткань вверх, на себя. Суйгецу стягивает их сначала на ее бедра, так медленно, мучительно медленно, одним лишь движением рассылая по ее телу новые волны умопомрачительного жара. Не отрывая от нее глаз, стягивает трусики до колен, замирает на секунду, чтобы нежно поцеловать гладкую, белоснежную коленку, а потом тянет вверх, и она все так же слушается его беззвучной команды, с готовностью поднимая ноги. Белая шелковая тряпочка летит на пол вслед за его комбинезоном, и Карин оказывается перед ним абсолютно беззащитна, прикрытая лишь нестройным узором побелевших от времени шрамов от многочисленных, неаккуратных укусов. Он не торопится, хоть она и просила. Смотрит на нее томным, таким горячим взглядом и, кажется, вот-вот прожжет в ней дыру. Карин стыдливо сжимает ноги, прижимает к груди тонкие руки и ждет. Ждет со страхом, с леденящим душу ужасом, что он сейчас встанет и просто уйдет. Как назло вспомнилась Мэй в этом ее пошло-сногсшибательном зеленом платье. Ее молочно-белая, без единого изъяна кожа и стройное, но такое пышное тело. И как, как он может хотеть кого-то вроде нее, когда на протяжении многих лет делил ложе вместе с такой как Мэй? Да, он сказал что любит ее, но, кто знает, скольким еще он говорил это прежде? Зачем вообще тратил на нее свое время, зная, что она неминуемо состарится и умрет? Какой во всем этом был смысл и толк? Сердце сжалось до размера горошины от такой неистовой боли, что захотелось взвыть. Карин неловко дернулась, пытаясь встать, однако его крепкая рука внезапно рванула к ней навстречу и с легкостью, одним мягким толчком опрокинула на спину. А потом... потом он сделал невообразимое. Резким, почти грубым движением Суйгецу впился в ее бедра и потянул на себя. Она успела лишь охнуть, заваливаясь на спину и неловко раскидывая руки, а он властно раздвинул ей бедра, ухватил за тонкую щиколотку, приподнимая ее ногу до уровня его глаз, и поцеловал. Поцеловал жадно, неистово, словно собираясь укусить. Карин сжалась от первобытного ужаса, узрев, как сильно увеличились его клыки, как опасно запылали его глаза. Если бы он только захотел, то мог с легкостью впиться в нее клыками и осушить до дна, она бы и пальцем дернуть не успела. Но он лишь горячо, чувственно целовал ее ногу, медленно продвигаясь все выше и не отрывая от нее глаз. И с каждым поцелуем, с каждым новым властным, иногда почти болезненным прикосновением, ей становилось все жарче, все невыносимее терпеть эту сладостную пытку, а внизу ее живота и там, в самой глубине, все сильнее пылало от доселе неизвестного, но такого сладкого предвкушения. И только когда он скользнул губами от колена выше, устремившись к внутренней стороне ее бедра и вновь приник в страстном поцелуе к уродливому, оставленному им самим шраму, Карин внезапно осознала, что последует дальше. - О Ками-сама..., - едва успела вымолвить она, как Ходзуки, криво и так пошло улыбнувшись, жадно приник мягкими губами к ее такой чувствительной и - о боже! - невероятно влажной плоти. От неистово сильного, доселе неизведанного ощущения, какого ей не доводилось испытывать даже в насланном Суйгецу видении, Карин буквально выгнуло дугой, и все посторонние мысли словно смыло гигантской волной удушающего наслаждения. Ее голова в прямом смысле опустела, стала полой, как лишенная улитки раковина. Жуткий рев крови в ушах, оглушающее сердцебиение, дикая нехватка воздуха и громкие, томные стоны, что она никак, ни при каких обстоятельствах, не могла издавать, - обрушились на нее со всех сторон подобно лавине, с головой погребая ее под собой. Но даже они отошли на второй план, уступив невероятному блаженству, дикому безумию, что дарили Карин губы и нежный, ищущий язык Суйгецу. Ее пальцы судорожно впились ему в волосы, тело выгибалась дугой, безжалостно сминая под собой простыни, а он все ласкал и ласкал ее, скользил влажными, требовательными поцелуями по ее нежным, мокрым складочкам, и Карин казалось, что она вот-вот сойдет с ума. То, что он с ней делал, было невероятно неприлично. То, что она позволила ему с собой делать, было поистине бесстыдно. Но то, что она сейчас испытывала, то, что он ей сейчас дарил, было настолько неописуемо прекрасно и приятно, что все остальное не имело совершенно никакого значения! Где-то на задворках истязаемого этой невероятно сладостной пыткой сознания ворвалось смутное ощущение прикосновения его пальцев к ее ладоням. Она и не заметила, как ее руки отпустили его волосы и метнулись к простыням, неистово комкая их во влажных ладошках. Однако сейчас ее пальцы судорожно, почти до боли переплелись с его пальцами, и Карин широко раскрыла глаза, глубоко, жадно хватая раскаленный до бела воздух пересохшими губами. - Нет, так не пойдет, - внезапно донесся до нее хриплый голос откуда-то снизу, и раскрасневшаяся, едва соображающая девушка, резко приподняла голову и в шоке уставилась на неотрывно взирающие на нее ярко-фиолетовые глаза в обрамлении пушистых, белесых ресниц. Суйгецу оторвался от нее, все так же лежа у нее между бедер, сладко, пошло облизал блестящие от влаги губы и игриво усмехнулся, обнажая устрашающе огромные клыки. О Ками, и как она могла не почувствовать, какими большими они стали? Он же буквально «ел» ее... - Прекращай сдерживаться, Котенок, - сладко протянул он, громко чмокнув ее правое бедро. Только сейчас, сгорая от стыда, Карин заметила, что непроизвольно забросила ноги ему на плечи и теперь практически сжимала его голову коленями. - Я так хочу услышать, как ты кричишь. Узумаки в шоке уставилась на блондина, в эти его хитрые, дьявольски прищуренные глаза. Да он издевается?! А она что тогда делает? Или, быть может, фейерверки у нее в голове были настолько сильными, что совершенно заглушили собой все остальные звуки ее тела? Да ей воздуха на дыхание едва хватало, о каких криках вообще речь? А Суйгецу тем временем вновь прикасается к ней губами и испытующе смотрит, все так же сжимая ее пальцы своими. - Тебе хорошо, милая? - хрипло выдыхает он прямо ей между бедер, и Карин звучно стонет, и стон ее отражается на его лице самодовольной, такой сексуальной ухмылкой. Движение его губ и языка становятся все настойчивее, однако не теряя своей нежности. Он судорожно размыкает захват одной из ладоней и жадно впивается ей в ягодицу, подталкивая ее бедра себе навстречу. Карин тяжело откидывается на подушки, громко стонет, почти кричит и задыхается. Неистовое, сладостное напряжение собирается у нее между ног в тугой узел, и узел этот с каждым прикосновением его языка, с каждой безумной влажной лаской становится все больше и больше, словно сжимая все ее тело до единой точки. Она закусывает губу, с силой зажмуривает глаза и отдаленно слышит другой, не принадлежащий ей сладостный звук... стон наслаждения, его стон. И от этого звука узел внутри нее внезапно, резко и в последний раз сжимается, стягивает в себя все ее существо, а потом с неистовой силой взрывается, разливая по ее телу волны дикого, чистейшего наслаждения. Красноволосая девушка распахивает глаза и мучительно-сладко стонет, а он, подлец, мягко прихватывает губами маленькую, самую чувствительную горошинку в центре ее женственности, и Карин словно прошибает самой настоящей молнией, пронзает насквозь во второй раз, да так сильно, что она судорожно выгибается, сотрясаемая крупной дрожью. Наверное, так и сходят с ума. Она кричит, стонет, либо просто, как и раньше, задыхается, не в силах прийти в себя. В сознании быстро вспыхивает и тут же гаснет мысль о том, что их, а точнее ее, наверняка слышали все охотники в соседнем здании. Пальцы вновь судорожно впиваются в светлые волосы, а мягкие бедра, кажется, вот-вот грозят раздавить ему голову. Однако Ходзуки, похоже, все ни по чем. Он нагло и с таким самодовольством скалит зубы в широкой усмешке, что хочется ему врезать, однако сил нет даже на обычную затрещину. Суйгецу приподнимается над ее бедрами и медленно скользит вверх, упираясь крепкими руками в матрас по обе стороны от ее все еще сотрясаемого послеоргазменной дрожью тела. Несмотря на внешнее спокойствие и широченную ухмылку, грудь его ходит ходуном, вздымается, как у гнедого скакуна после быстрого бега. Дыхание его такое же сбивчивое, частое как и у нее, и Карин это кажется странным, ведь из них двоих только ей требовался кислород в таком количестве и только она испытала разрядку мгновения ранее. Наконец-то поравнявшись с ней, он нависает над ней на вытянутых руках, томным взглядом приковывает к постели, заставляя вспыхнуть от неистового смущения. А потом наклоняется, мягко бьет по лицу своей влажной от пота, рваной белобрысой челкой и сладко целует ее с такой нежностью, что хочется плакать. - Тебе было хорошо? Я хочу, чтобы тебе было хорошо как никогда, - шепчет он, отрываясь от ее губ и пытливо заглядывая в поддернутые пеленой глаза. Карин несмело кивает головой, не в силах вымолвить ни слова и внутренне поражаясь тому, что ему вообще пришло в голову задаваться подобным вопросом, и зажмуривается от внезапного, дикого стыда, ощутив на губах слегка солоноватый, но странно приятный вкус. Образ Суйгецу, ласкающего ее губами и языком в самом интимном месте ее существа, пробующего ее в прямом смысле на вкус, его пошлый взгляд промеж белых бедер, прямой нос, погрузившийся в шелковистые красные завитки внизу ее живота — все это обрушилось на девушку с такой четкостью, что захотелось буквально под землю провалиться! И как она теперь сможет смотреть ему в глаза, не возвращаясь к эту моменту в своих мыслях и не сгорая от стыда вперемешку с неистовым, постыдным желанием повторить это снова? - Карин... Она не дает закончить ему фразу, лишь призывно тянется вверх, прикрывая глаза и ловя губами его губы. И, конечно, он отвечает ей взаимностью, с жадностью впиваясь страстным поцелуем и наваливаясь на нее всем телом. Язык Суйгецу скользит внутри ее рта, ласкает, как недавно ласкал промеж бедер, а его руки живут своей жизнью, исследуют ее тело, словно не в силах насытиться прикосновением. Его правая рука жарко сжимает ее такую чувствительную грудь, и Карин приглушенно стонет ему в губы. Пожар, слегка притупившийся после оргазма, постепенно, но неуклонно разгорается вновь, и она выгибается навстречу его прикосновению, счастливая и задыхающаяся от неизбежно нарастающего возбуждения. А потом он приобнимает ее другой рукой, скользит ладонью под спину, пробегает легким прикосновением по выгнутой от наслаждения спине и касается округлых ягодиц. Та, что ранее сжимала пухлую, такую мягкую грудь, перемещается вверх и он нахально, самодовольно ухмыляется, нависая над Карин и упираясь в матрас согнутой в локте рукой. Она подозрительно щурится, чувствуя, что грядет какой-то подвох, и лишь ощущает, как его пальцы медленно скользят по влажной от соков коже промеж ее ягодиц. И лишь когда ощущение становится слишком сильным, а один из пальцев нежно касается, а потом и вовсе вторгается внутрь нее, Узумаки громко охает, широко раскрывая в шоке глаза. Судорожный вздох, и он извлекает палец наружу, нахально ей улыбаясь, словно и не было ничего. А Карин трясет, и она не может понять от чего сильнее: от злости или неистового желания, а внутри так мучительно приятно сводит судорогой, что хочется кричать. - Не смей..., - задыхается она, не в силах оформить в слова свои спутанные мысли, - так больше делать, Ходзуки! - Еще скажи, что тебе не понравилось, - криво усмехается он, и без ее ответа прекрасно осознавая, что прав. - Но да ладно. Это мы оставим на следующий раз. - Кривозубый засранец! - фыркает Карин прежде, чем он быстрым движением срывает с ее лица запотевшие наполовину очки, а после обрушивается на пылающее, разгоряченное лицо многочисленными, частыми поцелуями. - Ведьма, - жарко, задыхаясь, шепчет он в ее глаза, лаская трепещущие веки губами. - Прекрасная, такая сладкая, такая горячая. Моя... Любовь, дикая, неистовая, невообразимая по своим масштабам и глубине, заполняющая все ее существо до самых краев, буквально затапливает Карин изнутри, грозя вот-вот разорвать ее на части. Сердце колотится в груди так быстро, что кружится голова, а разгоряченное ласками Ходзуки тело дрожит от пронзительной, но такой сладкой дрожи. И она знает, чувствует, что настал тот самый момент. Легкий страх пронзает тело холодным ознобом, однако желание и предвкушение настолько сильны, то для него просто не остается места в ее сознании. Карин отворачивает голову в сторону, но Суйгецу не прекращает поцелуев, лишь движется ниже, чтобы еще раз сладко впиться в ее грудь, пронзая уколом наслаждения. Она судорожно, одними губами шепчет заклятие, не отрывая от запястья затуманенного взгляда, и лишь тогда он отрывается от ее тела и в недоумении смотрит снизу вверх. Узумаки смущенно прикусывает губу, понимая, что ее застукали с поличным, однако все же приподнимает правую руку, демонстрируя на тонком запястье маленький, замысловатый красный узор. - Это чтобы избежать всяких, кхм, неожиданностей,- едва слышно произносит она, с волнением всматриваясь в глубину его глаз. - Уж я наверняка знаю, насколько сильны твои, эмм, "способности". Ходзуки вопросительно приподнимает тонкие брови, и она смущается пуще прежнего. Ах, да! Он же не в курсе, что она читала его медицинскую карту с подробным описанием его поистине невероятных физиологических показателей. Как там она его тогда назвала, половым гигантом, кажется? - В общем, та коробочка у тебя в тумбочке нам не понадобится. Брови Суйгецу взлетают еще выше, когда он наконец-то осознает значение сказанного, и на какую-то долю секунды ей кажется, что лицо его приобретает разочарованное выражение. - Как предусмотрительно, - криво усмехается он и вновь тянется к ее губам. - Так ты готовилась? - Не то чтобы..., - пытается оправдаться она, но слова тают и испаряются под напором его ищущих губ. А потом он подхватывает ее за бедра, широко разводя ее ноги, и безумие обрушивается с новой силой. Суйгецу буквально впивается в нее поцелуем, гладит жаркими пальцами по нежным складочкам, а потом осторожно проводит чем-то упругим и мягким по центру ее женственности, заставляя судорожно сжаться от наслаждения и замереть в предвкушении. Ей не нужно смотреть, чтобы знать наверняка. Карин с силой зажмуривается и судорожно впивается пальцами в его крепкую, бугрящуюся мышцами спину. Сердце колотится в груди с такой силой, что ей становится страшно: не хотелось бы потерять сознание, когда он будет... Ходзуки приподнимается на локтях, проникает жарким языком во влажное царство ее рта, а потом медленно подается вперед. Мягкое, но настойчивое движение внизу срывает с ее губ судорожный вздох. Карин непроизвольно обхватывает его коленями, буквально проваливаясь в невероятные, такие острые ощущения. Суйгецу медленно растягивает ее, вдавливается, заполняя, и это приносит ей такую невыносимую, острую, сладкую и одновременно жгучую боль, что она непроизвольно вскрикивает прямо ему в губы. А потом, когда он неуклонно, будто через силу, продвигается все глубже, словно натягивая ее на себя, она жалобно всхлипывает, отворачивается от его губ и до боли впивается ему в плечо зубами. Словно забывшись, он что-то нечленораздельно шепчет себе под нос, однако, услышав тихий вскрик, широко раскрывает глаза и в искреннем изумлении, едва ли не в шоке, устремляет на нее такой растерянный взгляд, что Карин стыдливо прячет лицо у него на груди, едва сдерживая слезы. Суйгецу судорожно, громко выдыхает, проникая в нее еще глубже, мягко пронзая насквозь, и она выгибается ему навстречу, прижимается всем телом и громко стонет, ощущая невероятную, жаркую, острую, но такую потрясающую заполненность. - Чертово... безумие! - до скрежета сжав зубы, шепчет он, упираясь лбом ей в шею и громко, усиленно сопя, застывает над ней на напряженных локтях. - Ты такая узкая! А потом Суйгецу стонет, так протяжно, сладко и громко, что у нее вспыхивает лицо, а сердце пропускает удар лишь для того, чтобы забиться еще быстрее. Он наклоняется к ней, губами отыскивает губы, облизывает их кончиком языка и блаженно улыбается, прикрывая глаза трепещущими от наслаждения ресницами. - Ты само совершенство, - шепчет он ей, заглядывая в глаза и проникая пылающим любовью взглядом, казалось, в самую душу, а потом входит до самого предела, нежно растягивая изнутри, так сладко, так больно и так неописуемо прекрасно. Карин тянет к нему руки, то ли желая оттолкнуть, сбросить с себя тяжесть его тела, избавиться от острой, пронизывающей боли, но лишь сильнее сжимает в объятиях, смутно ощущая, как он дрожит. Первое аккуратное движение пронзает ее тело изнутри таким невероятным ощущением, что она пронзительно вскрикивает и тут же прикусывает губу в смущении. А Суйгецу тяжело дышит, словно задыхаясь, напряженно закрыв глаза и сцепив в усилии зубы. Кажется, он боится причинить ей лишнюю боль, однако сам выглядит так, словно ему невыносимо больно. Он едва сдерживается, однако более не шевелится, позволяя ей отдышаться, привыкнуть к невероятному, непривычному ощущению заполненности, к его внушающей силе и длине. И неприятные ощущения постепенно уходят, а грудную клетку заполняет невероятное чувство болезненной эйфории. Карин прижимается к нему грудью, втягивает носом любимый запах его тела и сладко жмурится, наконец-то в полной мере ощущая его глубоко внутри себя. Суйгецу внутри нее... И это настолько потрясающе и невероятно, что хочется плакать и смеяться одновременно! Громкий, сладостный стон срывается с ее губ прежде, чем она успевает осознать, и следующее, что она помнит — это его дикий, наполненный такой безумной страстью и нежностью взгляд, что все внутри сжимается от неистового, невероятного чувства, вынуждая ее судорожно вцепиться пальчиками в его упругие, гладкие ягодицы и подтолкнуть вперед. Она практически слышит, как лопается струна его самообладания. Ходзуки с рычанием подается ей навстречу, приподнимается на руках, а потом совершает резкий выпад бедрами, отчего Карин громко стонет, обрушиваясь на подушки и до боли сжимая его бедра коленями. А потом начинается чертово безумие, и она растворяется в его толчках и собственных вскриках, в удивительном, божественном трении его внутри себя о ее такие чувствительные, горячие и влажные стенки. - Идеальная, - то ли задыхаясь, то ли захлебываясь, хрипит он со стоном, а потом прижимается к ней лбом и настойчиво смотрит горящим безумием взглядом ей прямо в глаза. - Боли больше нет. Карин хрипло вскрикивает, обнимая его еще крепче, но воздуха не хватает, чтобы сказать, что внушение ей вовсе не нужно, даже если боль не отступила окончательно. И от его взгляда движения внутри ощущаются еще ярче и острее, как будто он дополнительно проникает и в ее душу, двигаясь в ней в унисон с его горячей, гладкой плотью. Мир взрывается и распадается на тысячи осколков, пляшет вокруг нее в безумной пляске, а сердце наполнено такой всепоглощающей любовью и нежностью, что, кажется, чуть-чуть и разорвется к чертовой матери! И лишь одна мысль бьется в ее сознании в такт с его сильными, но такими нежными толчками: как она могла жить без него раньше? Безумное желание слиться с ним воедино и никогда не рассоединяться заполнило ее от макушки до самых кончиков пальцев на ногах, заставляя их судорожно сжаться от наслаждения. Карин и сама не знала, не замечала, кричит она сейчас или стонет, насколько громко, и как стыдно ей будет завтра, когда придется спуститься вниз к другим охотникам и встретиться ними взглядом. Сейчас, в этот самый волшебный момент, больше ничего не имело значения, не существовало ничего, кроме Суйгецу, его сводящих с ума, головокружительных движений внутри ее разгоряченного тела и неописуемого наслаждения от близости с ним, человеком, нет, вампиром, которому она окончательно и бесповоротно отдала свое сердце. Однако Ходзуки внезапно замирает, и Карин кажется, что если он сейчас отстранится, если уйдет, то она, наверное, просто умрет. Но он лишь решительно сгребает ее в объятиях, а потом резко откидывается назад, принимая сидячее положение. Рваная челка в сексуальном беспорядке спадает ему на лицо, а взгляд его пылает таким желанием, что довольная кривая ухмылка кажется действительно развратной. Он приподнимает бедра, глубже насаживая Карин на себя, и она пронзительно вскрикивает, впиваясь ногтями в его крепкие плечи. - Теперь твоя очередь, - нагло ухмыляется блондин, жадно сжимая ее нежные, мягкие ягодицы большими, влажными ладонями, и Карин, закусив губу, послушно двигает бедрами ему навстречу. Безумие нарастает с новой силой. Он неистово, жадно целует ее грудь, переходит на шею, буквально впиваясь в ее кожу и наверняка оставляя яркие отметины: «был здесь, занимался этим». Карин отчаянно тянется к его рту, но, не рассчитав силы и амплитуды движения, больно ударяется о клыки, слегка рассекая губу. И Ходзуки тут же тянется к ней, слизывает капельки крови с ее губ и подбородка, закрывает глаза от наслаждения и глухо рычит, словно истинный зверь. Мгновение, и он вновь подминает ее под себя, накрывает своим крепким телом и начинает вминаться быстро, резко, почти грубо, буквально высекая из нее искры наслаждения и громкие, сладкие стоны. Новый узел нарастает внутри нее с невероятной силой, однако на этот раз он гораздо глубже, сильнее и неистовее. Словно пружина он сжимается и растягивается вновь, скручивает внутренности в сладкой агонии. Карин уже не замечает, что кричит, лишь впивается неосторожно ногтями Суйгецу в спину, кажется, расцарапывает в кровь его лопатки и впивается зубами в плечо, срывая с его губ сладостный вскрик. Комната пляшет перед глазами, ходит ходуном огромное окно прямо у нее над головой, а практически идеальный диск бледно-желтой луны вот-вот грозит обрушиться вниз, с бешеной амплитудой раскачиваясь из стороны в сторону. Карин вжимается в любимого с неистовой силой, судорожно хватается пальцами за его ягодицы, словно заставляя двигаться еще резче и глубже, и Ходзуки исполняет ее невысказанную вслух просьбу, уже не сдерживаясь в собственных желаниях. Он вминается в нее, неистово и почти безжалостно, если бы не сводящее с ума наслаждение, что дарили ей эти ритмичные и в то же время хаотичные рывки и толчки. Его идеальная, скользкая от их соков плоть туго входит в ее ножны, натягивая на себя и сводя с ума своим неистовым трением. Карин задыхается, крепко обхватывая его ногами и скрещивая их у него на спине, жадно хватает раскаленный воздух пересохшими губами и, кажется, вот-вот потеряет сознание. И в последнее мгновение, в секунду, когда вселенная готова была рассыпаться миллионами звезд, Суйгецу обрушивается на ее губы глубоким, таким чувственным и страстным поцелуем, казалось, проникая в нее языком, идеально возбужденной плотью и душой в одно единое, невероятно короткое и немыслимо долгое мгновение. Карин изгибается, содрогается в экстазе, задыхаясь и изливаясь ему в рот громкими сладкими стонами. Новая волна оргазма накрывает ее с такой силой, что хочется кричать, и она неистово сильно дрожит, судорожно цепляясь пальцами за скомканную простыню и смешно дрыгая в воздухе ногами. А потом он отрывается от ее припухших от бесконечных поцелуев, таких влажных и мягких губ, с силой жмурится, словно от невыносимой боли, до синяков вцепляется пальцами в ее нежные бедра и, в последний раз подавшись вперед, громко стонет, сотрясаемый мелкой дрожью. Суйгецу изливается в нее горячей волной утоленного желания, щедро разливая внутри ее разгоряченного тела свое тепло, забавно дергается, судорожно сжимая ягодицы, а потом обессиленно заваливается сверху, прижимаясь лицом к ее обнаженной, взмокшей груди. Карин громко дышит, не в силах прийти в себя, а сердце словно и вовсе выскочило из груди и пронзительно колотится рядышком, на измятых, пропитанных их соками и потом простынях. Наслаждение, такое невероятно сильное, глубокое, невообразимое, все еще звенит во всем ее теле, затапливая до краев ощущением странного, звонкого счастья. А Ходзуки... как и прежде лежит сверху на ней, придавливая и практически раздавливая весом своего тела, все так же не выходя из глубин ее потрясенного этой сладостной пыткой тела. Какую-то маленькую вечность они просто лежат, не без труда пытаясь совладать с вновь обретенным дыханием и способностью дышать. Карин приходит в себя первая, пытается пошевелиться, с нарастающим смущением все сильнее ощущая новообретенную влагу меж стройных бедер, их влагу. Однако Суйгецу все так же лежит сверху и все так же остается внутри нее, хоть прежний жар практически сошел на нет, оставив после себя лишь приятное тепло и тянущее, сладкое чувство внизу живота. Видимо, ощутив ее слабые попытки выкарабкаться из-под его тела, Ходзуки недовольно ворчит, приподнимается на локтях и подслеповато щурится, вгоняя ее в еще большую краску, если это вообще было возможно. В следующую секунду он довольно и хитро улыбается, обнажая выпирающий клык, и Карин тихо охает, ясно ощущая, как он вновь твердеет внутри нее, наливаясь силой, растягивая ее стеночки и заполняя собой до предела. - А ты думала, я с тобой закончил? - криво усмехается он, откровенно забавляясь ее реакцией. - Я же вампир и, помнится, обещал любить тебя всю ночь. Так что, уж прости, но я должен сдержать свое слово. - Не припоминаю таких обещаний, - усиленно хмурится девушка, безуспешно пытаясь игнорировать его шаловливые пальцы, что нежно сжали ее раскрасневшиеся соски, вынуждая их вновь принять свою соблазнительную твердость. - Как же?! - в искреннем изумлении восклицает блондин. - Я, кажется, четко и ясно сказал, что не смогу остановиться. Это, между прочим, распространяется не только на эту ночь. И прежде, чем она смогла опомниться, Суйгецу поспешно и слишком неожиданно выходит из нее, срывая с ее уст тоненький вскрик. Однако уже мгновение спустя он с легкостью переворачивает девушку на живот, просовывает под нее руку, жадно проникая между бедер и проскальзывая горячими пальцами меж влажных, чувствительных складочек, а потом вновь заполняет собой, крепко прижимаясь вздымающейся мускулистой грудью к ее спине. И Карин стонет от тягучего, едкого удовольствия, едва не срываясь на крик, с готовностью приподнимает округлые ягодицы и послушно устремляется навстречу его плавным движениям. Она тяжело, загнанно дышит, утыкается мокрым, раскрасневшимся лицом в тонкую подушку и прихватывает ее зубами, силясь сдержать крик. А Ходзуки сдавленно, хрипло смеется, целует сладко меж влажных лопаток, жадно обхватывает грудь свободной рукой и утыкается носом в пламя ее красных, разметавшихся от страсти волос. Он ласкает ее, растягивает так мучительно сладко, вновь заполняет собой и движения эти, невероятное ощущение его внутри, наполняют ее глаза непрошеной влагой. Карин тихо, против воли всхлипывает и прячет лицо в мягкости подушки, всеми силами стараясь скрыть выступившие слезы. Никогда, никогда в жизни ей еще не было так хорошо! И дело не только в физическом удовольствии, даримом его умелыми движениями, горячими руками и такими нежными губами, а в той невероятной близости, что они сейчас испытывали, делили на двоих, переливаясь друг в друга подобно сходящимся в единое русло рекам. Казалось, что даже умереть сейчас было бы не так уж и страшно, особенно вот так, лежа под ним и остро, мучительно прекрасно ощущая его внутри себя. Суйгецу наклоняется к ней, ласково целует в левый, вынужденно выбритый висок, скользит губами по уху, сладко прикусывает мочку, а потом одаривает ласковыми поцелуями ее шею. Он приподнимается, ускоряет движения, вминаясь в нее и хрипло постанывая ей в затылок, и Карин, словно обезумев, впивается зубами в подушку, силясь задушить раздирающий грудную клетку крик. На этот раз все происходит гораздо быстрее, нарастает неумолимо и оглушительно, как снежная лавина, и катится вниз, погребая ее под собой. И лишь когда Ходзуки странно, угрожающе шипит, рассылая по ее коже волны мурашек, и царапает тонкую, изящную шею острыми, ставшими слишком огромными клыками, а потом резко и чувственно вонзает их в ее плоть, в едва заметные дырочки, оставленные его прошлым укусом в старом пыльном отеле у бара Мэй, Карин пронзительно кричит, сотрясаемая новой, сокрушительной волной экстаза, и падает, падает, падает... Солнечный зайчик ласково пробежался по тонким векам, врываясь в сознание мягким, красноватым светом. Карин сладко застонала, высвобождая руки из-под простыни и вытягивая их над головой. Слегка приоткрыв заспанные глаза, она тут же недовольно поморщилась, щурясь от яркого света, заливавшего просторную мансарду сквозь большое окно в покатой крыше. Девушка осторожно потянулась и практически сразу застонала, почувствовав во всем теле легкую, но отчетливую тянущую боль. Казалось, будто по ней пару раз проехались чем-то тяжелым, однако почему-то она не чувствовала себя раздавленной или уставшей. Как раз наоборот, красноволосая ведьма чувствовала себя почти отлично, а размякшее тело было налито приятной, теплой негой. Но вот в сознание врезаются события прошлой ночи, и Узумаки густо краснеет, почти до носа натягивая измятую простыню. О, Ками-сама, неужели все это было взаправду?! Замерев на месте и прислушавшись к сигналам собственного тела, Карин с удивлением распознала странное, едва ощутимое болезненное покалывание между бедер. Похоже, внушение Суйгецу было довольным слабым и утратило свое действие несколько часов спустя. Хотя, не без смущения отметила про себя девушка, это было и к лучшему, ибо вновь возвращало яркие воспоминания о том прекрасном и невероятном, что случилось между ними этой ночью. Интересно, сколько раз они вчера это сделали? Карин не могла сказать наверняка. Она лишь помнила, что в какой-то момент просто отрубилась, более не в силах выдерживать очередную сладостную пытку, а потом резко очнулась от невероятно острых, головокружительных ощущений, когда Суйгецу, хищно и довольно ухмыляясь, вошел в нее языком. Смущающая мысль острой спицей пронзает ей мозг, заставляя зажмуриться и тихо выругаться. Карин придирчиво прикасается к собственной коже, аккуратно скользит ладошкой по шее, по аккуратным дырочкам обновленного Суйгецу укуса, по плечу, плавно переходя на грудь, а после - на плоский живот. Ее тело все еще хранит жар после бурной ночи; влажная, слега липкая кожа источает тонкий, приторно-сладкий и в то же время солоноватый аромат. Девушка решительно отбрасывает простыню в сторону, подставляя ласковым лучам светлую кожу своих плеч и груди, в намерении отправиться в ванну, однако всего одно легкое касание в доли секунды безжалостно рушит ее планы. Слегка шершавый, но такой нежный палец аккуратно скользит по ее припухшим от поцелуев губам, на мгновение замирая на маленьком, едва заметном шраме — результате ее ночного столкновения с клыками Ходзуки. И внезапно весь воздух из легких словно исчезает, испаряется, вынуждая задыхаться от волнения и сладкого стыда. Остается лишь приятная, жаркая дрожь, что мягкими волнами растекается по всему ее телу от макушки до самых пят. - Доброе утро, - непривычно хрипловато, совсем как ночью, произносит Суйгецу, растягивая слова и плавно, с невероятной нежностью, убирает с ее заспанного лица алые пряди разметавшихся в абсолютном беспорядке волос. - Точнее, уже день. Карин на автомате натягивает простыню обратно, до самого подбородка, и наконец-то обращает на него взгляд, подслеповато щурясь. Ходзуки лежит на левом боку, опираясь на локоть и пристально за ней наблюдает, словно силясь прочитать ее итак вполне очевидные мысли. Любопытный взгляд быстро скользит по подтянутому, сильному телу лишь для того, чтобы подтвердить нескромную догадку — как и она сама он был абсолютно голый, однако, в отличие от нее, он лежал поверх простыней, а не пытался закопаться в них как можно глубже. - Как спалось? - совершенно бесстрастным голосом интересуется блондин и тут же громко и протяжно зевает, даже не потрудившись прикрыть рот рукой, сверкая в полуденном солнце белизной заметно удлинившихся клыков. - Я вот глаз не сомкнул. Так что просто лежал и ждал, когда же наша ведьмочка наконец-то соизволит проснуться. Произносит последнюю фразу, а потом резко замолкает и смотрит на нее таким взглядом, что Карин без труда распознает ложь. - Боялся, что если усну, то на утро все просто окажется сном, - тихо, на одном выдохе все же признается он и быстро прячет взгляд в глубоких морщинах измятых простыней, кажется, впервые с их знакомства действительно смущаясь. - А у меня их, поверь, было немало. Губы тянутся в непроизвольной улыбке, и Карин стоит неимоверных усилий взять себя в руки, чтобы не выдать, насколько сильно пришлось ей по вкусу его признание. - Мне нужно в душ, - негромко, но решительно произносит Узумаки, намереваясь встать, однако внезапно, в мгновение ока оказывается придавленной к матрасу мускулистым, жилистым телом. Суйгецу почти грозно нависает над ней, легонько касаясь ее лица рваной челкой, а в фиолетовых глазах начинают отплясывать так хорошо знакомый ей чертята, - Никуда тебе не надо, - не терпящим возражений тоном провозглашает он, наклоняясь и сладко целуя ее раскрасневшиеся то ли от стыда, то ли от разгорающегося желания щеки. - Я уже давно тебя умыл, пока ты спала. - Что?! - в праведном ужасе восклицает Карин, непроизвольно сжимая бедра. - Ну, я же вампир и пью кровь. Или ты забыла? - как ни в чем не бывало пожимает он плечами, словно они ведут светскую беседу о плохой погоде, а не о том, что он буквально, в прямом смысле, ее... Лицо девушки вытягивается от искреннего, праведного шока, а он лишь громко прыскает и заливается таким звонким и веселым смехом, что Узумаки раздраженно хмурится, борясь со слишком соблазнительным порывом скинуть его с матраса точным ударом пяткой в грудь. Но смех его вдруг резко обрывается, и Суйгецу склоняется к ней в страстном, но таком нежном поцелуе, что у Карин замирает сердце и от удовольствия поджимаются пальчики на ногах. А когда он отстраняется, то нежно прихватывает зубами ее пухлую нижнюю губу, слегка оттягивая в эротичном движении, пристально смотрит, не отрываясь, прямо в ее широко раскрытые глаза и, кажется, заставляет забыть как дышать. - Я, признаться, был приятно удивлен…, - хрипло шепчет блондин, скользя томным взглядом по ее лицу, словно лаская без прикосновений, - и польщен, что ты хранила себя для меня. Карин вспыхивает что Олимпийский факел и вновь пытается зарыться в простыню, на этот раз с головой, но он не дает ей этого сделать, ловко перехватив в воздухе ее тонкое запястье. - И... и вовсе не для тебя! - заикаясь, протестует Карин, по привычке судорожно поправляя свободной рукой дужку очков, которых на ней в этот момент не было, а потому лишь по-глупому хватая пальцами воздух у виска и смущаясь еще пуще прежнего. - Т-так… просто так получилось! - Плевать, - фыркает Ходзуки, отмахнувшись от ее жалкого оправдания как от назойливой мухи, и игриво, многозначительно приподнимает брови. - Ведь именно я сорвал твой цветок. - Пошляк! - возмущенно восклицает она и начинает отчаянно дергаться в попытке выползти из-под его обнаженного и довольно тяжелого тела. - Это не пошлость, а классика, - невозмутимо произносит Суйгецу, бережно убирая с ее лица алый локон. - Ты бы хоть предупредила! Ну, намекнула, что ли, или знак какой подала. Я бы тогда постарался быть нежнее, а не набрасывался бы на тебя как изголодавшаяся акула. До сих пор не могу поверить, что я этого не заметил, когда ласкал тебя, - все также безмятежно продолжает он, явно забавляясь слабыми потугами Карин вырваться и слишком бурной реакцией ее раскрасневшегося от стыда лица. - Но тогда я просто не мог оторвать глаз от твоего милого личика! Ты так забавно и сладко морщилась, когда стонала от наслаждения, что я чуть было не закончил все раньше времени, только от самого созерцания такой карти... - Мне надо в душ! - нарочито пропуская мимо ушей его последние слова, она судорожно комкает в ладонях простыню, сгребая ее вокруг себя в некое подобие гнезда. - Ну, раз ты так настаиваешь, - пожимает мускулистыми плечами Ходзуки и с легкостью, в одно невероятно быстрое движение, поднимается на ноги. Он резко сдергивает с опешившей девушки ненадежный кокон из простыней и властно сгребает в крепких объятиях, как пушинку отрывая от матраса ее тело, словно в ней не было и грамма веса. Карин послушно, сама поражаясь своей реакции, с готовностью обхватывает его за талию стройными ногами и жадно прижимается к нему, нескромно, в открытую наслаждаясь прикосновением их абсолютно нагих тел. А потом замирает в изумлении, словно впервые увидев, разглядывая его широко раскрытыми от удивления глазами. При ярком свете дня Суйгецу выглядит несколько иначе. Он словно стал заметно выше, а четкие черты его красивого лица внезапно заострились еще сильнее, делая его мужественнее и словно взрослее. Она жарко льнет к нему обнаженной, мягкой грудью, крепко обнимает тонкими руками и вминает пальчики в упругую, мускулистую плоть на его широкой спине, по-новому, словно впервые, ощущая его силу и мощь. Ласково проводит горячими пальцами вдоль его позвоночника и медленно наклоняется, нежно целуя в такие любимые, бледно-розовые губы. И он отвечает ей, жадно и с откровенной радостью, озаряя такой яркой улыбкой, какой она еще ни разу не наблюдала на его прекрасном лице. А потом неспешно уносит ее в ванную комнату, так и не расцепляя объятий, заходит вместе с ней в душевую кабинку и небрежно включает кран, обрушивая на них водопад слегка прохладной воды. Суйгецу не отпускает ее ни на мгновение, лишь прижимает жадно к гладкой, стеклянной стене кабины и скользит одной рукой вниз, просовывая ее меж их разгоряченных тел, пока с губ девушки не слетает громкий, судорожный вздох. - Сегодня у меня заслуженный выходной, так что даже не надейся, что я тебя отпущу, - дрожащим голосом выдыхает Суйгецу прямо ей в губы, мгновение спустя вновь обрушиваясь на них в жарком, глубоком, ищущем поцелуе. И Карин громко и часто дышит, стонет так сладко прямо ему в рот, с пылкой страстью отвечая на его ласки. Той ночью Суйгецу оказался совершенно прав! Это, действительно, походило на чертово безумие. И Карин была совершенно не против, чтобы бы оно и вовсе никогда не заканчивалось.