Твои, мои, наши демоны

Кровь на собственных руках у Ильи крепко ассоциируется с Наполеоном. Потому что каждый чертов раз, когда он встречает этого американца, Курякин сдирает костяшки до мяса, до запаха стали – густого и вязкого, льнущего к языку – и до боли, колючей и всепоглощающей. Илья его за это яростно и очень прицельно ненавидит.

***

Тот раз, когда он оторвал багажник у старенькой и понурой авто, можно считать первым – и самым исчерпывающим в плане доказательств. Илья неудачно зацепился рукой, приложил чуть больше сил, чем требовалось, а потом долго смотрел на алые царапины на загрубелой коже и впитывал все оттенки жженого пороха и дождливой улицы. Было, признаться честно, обыденно – но вместе с тем немного странно. Американец – дурная кровь, решил он. И вообще, вся их нация – сплошная сточная канава. Внутри клубился гнев, привычными темными всполохами и кустистыми облаками. Абсолютно нормальное боевое состояние по мнению партии в целом и его начальника в частности.

***

Во второй раз костяшки обагрились красным после находки «жучков». Нет, Илья умеет держать себя в руках, да, он профессионал своего дела, но лицо Наполеона сияло такой самодовольной наглостью, что хотелось разбить ему губы и выдать четко ограниченное – до полусмерти – количество пощечин. Курякин сорвался в номере, в багровой тишине четырех стен: порвал подушки, сломал ножки стула, разгромил дурацкие рамки – кому в голову пришло их тут повесить? – над громоздким комодом. Разбитое стекло врезалось под кожу, впилось в плоть своими прозрачными зубами, заставило закричать от боли и осесть на колени. Илья дотошно и медленно выдергивал осколки, считал их и раскладывал стопками в попытке хоть как-то структурировать свои мысли касательно текущей операции. Четко он знал только указания сверху и то, что происходящее ему уже поразительно не нравится, а остальное скрывала дымка неясного и слишком человеческого. Ужас.

***

Третий раз – неудачное падение при побеге, вода в глаза и на раны. Курякин помнил, как нарезал круги по закрытому отрезку водохранилища, собираясь обмануть преследователей и спасти их пропащие задницы, и до сих пор чувствовал свое удивление, когда идея пошла прахом. А после – ничего, только огонь, волны и сильные руки, обхватившие его поперек туловища. Наполеон оказался крепче, чем он думал. И дышал он ровнее и спокойнее – и Илья без понятия, почему подметил данный факт, его для отчета не требовали. Все вышло случайно, как осечка, как выстрел того ружья, что обычно висит на стене. Вот честное советское слово, другого не знаем. Слизывать соль с костяшек пришлось снова в полумраке спальни. А еще морщиться и дрожать крупно, всем телом, прислушиваясь к шепоту за стеной и к датчику сверху. Они доиграли свои роли до конца и за закрытыми дверьми могли быть в относительной безопасности, но актерская игра Соло перед Винчигуэрра вызывала у него сомнения.

***

Четвертый – последний, как он себе обещал – случился продолжительное время спустя, после приключений с электрическим стулом. Илья сбил их в кровавую жижу о чужие морды и туши, пробираясь к напарнику сквозь толпу наемников, все элементарно просто и почти смешно. Наполеон в тот день был бледен – немудрено, чего скрывать – и причастен к случившемуся лишь косвенно, но гнев, нарастающий спирально, выплескивался только в его сторону. Они оба знали, что вина лежит на Виктории; они оба знали, какой дерьмовый человек дядя Руди; они оба знали – а Наполеон улыбался теми самыми разбитыми губами, о которых Илья грезил. И это рвало крышу напрочь, со всеми проводами, катушками и всем остальным, что обычно приплетает народ. Курякин утопал в своем гневе, в своей ярости, и перед глазами шли бликами красные, пульсирующие круги. Капли на ладонях – как капли дождя, как единственный отрезвитель – его практически спасли. Кажется, где-то между «ну спасибо, Большевик» и ухмылкой в потемневших глазах, едва не теряясь от подкативших к горлу необъяснимых, мать их, чувств, он поклялся себе прекратить все это безумие.

***

Так что к пятому разу он был абсолютно не готов. Потому что, твою-то, он не должен был произойти, Илья ведь умеет держать дисциплину. Наверное, все дело в особенных Наполеоновских подступах и действиях. Они поссорились из-за какой-то глупой мелочи – сразу после вступления в А.Н.К.Л. Нелепо до апофеоза и смешно до колик, но это была действительно крошечная, незаметная глупость, а они сумели раздуть ее до общепланетарных масштабов. Может быть, во всем виновато еще и напряжение последних дней, кто знает. Габи растащила их уже в коридоре, чуть ли не за уши, как нашкодивших котят или провинившихся детей, растолкала по номерам и посоветовала напиться вдрызг или поспать. Илья выбрал ни то, ни другое. Он запер дверь, он разбил пару стеклянных трюмо – пусть агенство само разбирается с последствиями погрома, – он устроил на полу море из перьев. И упал, съехал вниз по боку кровати, цепляясь руками за еще нетронутые белые простыни, метя их разводами и пятнами. – Suka, – резюмировал Курякин, отдышавшись, всю ситуацию полностью и Наполеона, паскуду, обособленно. И подобрал ноги, заграбастал ладонями колени, пережидая, пока пройдет горло, охваченное спазмами. Хотелось кричать и – наконец, черт – разобраться. В себе, в поехавшем мире и явно двинутом Соло. Хотя нет, можно и без последнего. Нужно без последнего. Скорее всего. Кровь тускнела и липла к одежде, сворачивалась корочкой на покрасневшей коже, и косточки-остовы серели сквозь ее натянутую поверхность. Тяжело, больно, запутанно – и опять тяжело. Так, что дышать через раз получается. Должно быть, Наполеон вошел сам, без спросу и предупреждения, в своей излюбленной манере и с любимой отмычкой. Отыскал его среди погромленных вещей на полу – и присел напротив. Заглянул в глаза, ослабил галстук, скинув пиджак, повел плечами. Илья думал его оттолкнуть, наорать – или дать с ноги, отличный случай и ракурс, спасибо, Соло, – но отчего-то не стал. Гнев бушевал в груди, и если открыть ему дверцу, Курякин был уверен, что на одном ударе не остановится. И Наполеон это знал. Он поднял руку, грудь его заходила ходуном – и кошачьи грациозным движением взял его ладонь. Илья сжал зубы, намереваясь вывернуть нежданное рукопожатие в захват, напрягся весь, но его выпад – наверняка угодивший бы в цель – опередили. Соло поднял его запястье к лицу, помолчал, задумчиво и веско – и оставил на сбитой костяшке легкий поцелуй. Потом еще один и еще, словно извиняясь и торопясь, пользуясь удивлением Курякина. Едва касаясь, дорожкой из прикосновений, размазывая кровь по пальцам, сметая ее следы. Будто бы залечивая. Илья задохнулся, ошарашенно, сбито и судорожно. И не выдернул руки, нет. Лишь смотрел, как алое красит подбородок Наполеона, как развеиваются дрожь в его взгляде, как шум в висках становится надсадным и лихорадочным шепотом. Смотрел – и чувствовал, как внутри все то, что он отчаянно старался привести в порядок, выкладывается само по себе и в алфавитной очереди. Парадокс на парадоксе, драть их за ногу.

***

С того момента он не считает ран – это необоснованно и нерезонно. Они все равно случатся с ним рано или поздно в свободном размере от царапины до большого и уродливого шрама от ножевого ранения. Он не считает их, потому что все они заживают, и кровь, все так же стойко связанная в его сознании с Наполеоном, исчезает и стирается с кожи и из памяти. А вот сам Наполеон, ласково гладящий подушечкой пальца каждую костяшку – остается. За эту нежность, кстати, Илья его ненавидит тоже – но совсем иначе. И это уже немного другая история.