Твои, мои, наши демоны

      – Я тебя ненавижу.       Илья рычит Соло прямо в лицо. В ебанные искривленные губы и пристальные глаза.       – Ты придурок, слышишь, ковбой? Ты – редкостный мудила, серьезно.       Знание четырех языков, стальные мышцы, высокий рост. Несколько десятков вылетов на горячие точки и покореженный жетон. Война как подарок по наследству.       Курякин – идеальная машина для убийств.       С ним лучше не спорить, и об этом знают все в их небольшом отряде. Все, кроме Наполеона.       – У нас приказ был: прикрыть капитана Теллер и ни шага в сторону. Прикрыть, понимаешь?       «Прикрыть» – это не «лезть вперед» и не «подставляться глупо под самые пули».       – Или ты не в курсе, что значит слово «приказ»?       Курякин зло сплевывает прямо на желтый, приевшийся, выбешивающий песок. У него нет времени вдолбить Соло в голову данные строчки. У него нет – ни патронов, ни рации, ни даже карты с их дислокацией. Только палящее солнце, больше дюжины взбешенных террористов и бетонная стена дома, к которой они привалились.       – Suka! Тебе конец, скотина, когда выберемся.       Наполеон молчит, кусая губу, и перебирает пальцами автомат. Лицо его – непробиваемая маска, но, наверное, он и сам уже жалеет о попытке вынести того раненого.       Глупая вообще была затея – попробовать перетащить его к армейскому врачу, милой крошечной Габи со стальными яйцами покруче его собственных.       Нелепо подставился сам и подставил остальных.       – Я тебе рожу порву, – обещает Илья сухо, концентрируя ярость внутри, поворачивая ее против сирийцев, засевших на вышке.       Хорошая точка обстрела, безопасная высота, укрепленная позиция. А у них же – все противоположности.       – Непременно, – голос американца глух, но решителен. – Только сначала доберемся до наших. Я задолжал Габи фляжку вермута.       Он сдвигается к дверному проему и подтягивает ремни. Бронежилет порван, и капли крови проступают сквозь камуфляжную ткань, но это совершенно неважно. Неважно, потому как некогда и некому оказать первую помощь. По вине Наполеона они – в самой гуще свинцового шторма.       Илья выдыхает – через плотно сомкнутые зубы – и следует за Соло, мысленно высчитывая варианты. Права на смерть у них нет.

***

      Они сцепляются у палатки командования. Илья бьет наотмашь, мешая выдохи с сиплым русским матом, а Наполеон уходит в глухую оборону и редко разменивается на прицельные удары по ногам. Бодаются чуть ли не лбами – как два рассвирепевших быка, – пока тоненькие ручки Габи не отталкивают друг от друга.       – Задолбали! – Лаконично бросает немка. – Почешете кулаки, когда вернетесь в Штаты, а пока что захлопните пасти и съебитесь с дороги! У меня трое с огнестрельными и еще человек шесть местных, пострадавших при атаке!       В руках у нее – остатки лекарств, собранных со всего лагеря военной поддержки, и белые бинты. Бинты, чья ткань кажется несуразным, отвратительно ярким пятном на фоне всеобщей копоти и засаленной потом одежды. Илья отстраняется, уступает дорогу, а перед мысленным взором мелькают картинки из детства: усталый, понурый отец и белоснежные тряпки на его запястьях.       Он смаргивает, пока воспоминания не становятся пугающе реалистичными. Уязвимая точка.       – Блядский русский, – цедит Соло сквозь зубы и утирает кровь.       В голосе ни капли яда.       – Я пытался спасти лишнюю жизнь, – глаза чистые, без налета лицемерия и игры. – Вытащить мальчика.       – Okolesitsa.       Околесица, безусловно: когда вокруг полыхает пламя, и за секунду умирают целые семьи, вынести хоть кого-то из зоны военных действий – уже подвиг. Зачем ставить на карту что-то еще?       Илья сжимает кулаки, трет большими пальцами сбитые костяшки. Вряд ли он простит американцу такой маневр. Вряд ли он забудет об этом даже многие годы спустя.       Никогда не смоет из памяти лицо умирающего мальчишки, чью судьбу они упустили из-за простого нежелания ужиться в команде. Идиоты.       – У нас общая беда, большевик, – Наполеон улыбается ободранными губами. – Мы слишком горды, чтобы признавать ошибки.       И уходит, некрасиво поддергивая плечом. Прорыв оцепления обошелся им пятью ножевыми ранениями на двоих.

***

      Штаты полощут дождем и ветром, и Илье очень хочется поскорее добраться до квартиры. Закрыть бы в ней все окна, укутаться в плед и выпить чаю с медом. Глупая, смешная привычка – и душистый медовый запах, прогоняющий любую грусть.       Вместо этого он сворачивает на ночную трассу, уводящую прочь, и давит по газам. С момента возвращения из Сирии прошло полтора месяца, а Курякин все так и не навестил Габи.       «Капитана Теллер», – поправляется он, паркуясь у больницы в соседнем районе.       Габриэлла встречает его добродушной улыбкой и провожает в комнату отдыха для врачей, а после сразу убегает на внеочередную операцию. У нее и здесь – поток пациентов, буквально потоп из тех, кому необходима крепкая рука и пытливый ум опытного дока.       Илья смотрит в стену на протяжении нескольких часов и медленно потягивает кофе из пластикового стаканчика.       – Мда уж, – очередной рейд позади, а сердце по-прежнему стучит в бешеном ритме.       Остановиться труднее и труднее из года в год.       – Приплыли, – констатирует уныло.       И мысленно ставит пометку навестить Клуб Ветеранов на грядущей неделе. Может, хоть там сумеют помочь.

***

      Илья дежурит всю ночь, не в силах уйти, и засыпает под утро – усталый и заведенный. Сгиб локтя пахнет кожей и свежим порохом, хотя он точно помнит, что отдавал эту кожанку в химчистку прямо перед вылетом.       В смутном кошмаре – силуэты неспасенных и очертания боевиков, взрывающиеся шматами человеческих тел гранаты. И тонны, тонны посеревшего песка, вызывающего только жгучую ненависть. И лицо Наполеона: ясные глаза, плотно сжатые губы и лукавые морщинки в уголках губ. Маска не хлебнувшего горя, отличное прикрытие универсального солдата.       Курякин точно знает, что под гипсовым слепком кроется боль, и эта тайна – как и оставшиеся от ножа шрамы – у них тоже поделена пополам.       Габи выпихивает его из приемного отделения ближе к полудню, легко мажет губами по щеке. Силком впихивает в пальцы мятую бумажку и смотрит понимающе. Илья сначала думает пригласить ее в местное кафе, но после лишь подвозит до дома.       – Свидимся, боец, – хихикает она, подмигивая с крыльца.       Илье отчего-то горько.       Бумажный клочок жжет пальцы до самого порога.

***

      Он набирает СМС-ку на указанный номер, даже не сомневаясь в личности ее получателя. Буквы словно рябят на экране, а изнутри набухает черная паутина.       Габи наверняка одобрит его рвение, назовет порыв взаимной терапией или чем-то вроде того, но Илья чувствует себя как подорвавшийся на мине. Ужасное ощущение и неприятная вязкость во рту.       «Пятница, полдень, бар Death & Co».       У него даже не возникает сомнений, что Соло в Нью-Йорке.       Короткое, но ироничное «Умеешь выбирать, большевик» лишь подтверждает догадки.

***

      Они ищут к друг другу подход через призму неяркого света и бутылочное стекло. Получается тяжело, со скрипом, с примесью обоюдной ехидности, но все же получается. И кончается стопка за стопкой, и одна военная байка плавно перетекает в другую.       Наполеон шутит на грани фола, пальцами поправляет манжеты идеально отглаженной рубашки, а Илье едва ли стыдно за потрепанную водолазку и хаос на голове. Он пришел сюда выпить, найти отдушину и отвлечься, а не соревноваться лацканами пиджаков.       – Ты обещал порвать мне рожу на гражданской территории, – у Соло грудной смех и чертинки в глазах с частичной гетерохромией.       – Я рву, – откровенно кивает Курякин, поднимая тост за командование.       И действительно – рвет. Фразами, взглядами, сбитым дыханием. Соскабливает кусками восковую личину, пробирается к запрятанной сути. Проникает все глубже с каждым часом и проникновенным «а помнишь?».       – Заметно, – американец фыркает и косится в окно.       Нью-Йорк за пыльной гладью приветливо блещет огнями.       – Наполеон, а все же…       – Леон, – ровно и не отрываясь от пестрых витрин.       – Что?       – Зови меня Леон. Так короче.       Короче – и честнее.       Илья задумчиво молчит с минуту, а после тихо, но внятно рассказывает про отца, про иммиграцию и часы, оставленные на память. Соло не вставляет ни единой колкой шутки.

***

      Выходят на улицу только после того, как официантка отказывается выставить еще по одной, объясняя свой поступок тем, что между ними искрит и без алкоголя.       Прощаются под каким-то аляповатым постером выходящего фильма, долго жмут руки и обещаются созвониться с воскресенья на понедельник. Курякин прячет пьяную улыбку и дышит полной грудью, свободно от демонов из прошлого, а у Наполеона мило растрепана челка.       – До встречи, большевик. Передавай привет всем русским matreshkam, которых соберешься выебать на неделе.       – Иди на хер, ковбой.       У Ильи хватает духу поправить выбившиеся смольные пряди за секунду до ухода. И воспоминание о прикосновении к мягким волосам он лелеет внутри на протяжении всех скучных будней.

***

      Лелеет вплоть до той ночи, когда Наполеон насильно затаскивает его в ближайший из отелей и седлает бедра. Илья даже не успевает удивиться такой прыти, он только глотает рвущийся из глубин рык и кусает мускулистое плечо, аккурат между изгибом шеи и белесым шрамом.       Наездница из Соло выходит замечательная. Он податливо стонет, раскачивается в умопомрачительном, blyat’, ритме, и да, Курякин никогда бы не подумал, что под трехнедельной щетиной могут скрываться настолько отзывчивые губы. Наполеону определенно идет быть ухоженным и бритым.       «Леону», – выдыхает судорожно, когда сильные пальцы считают ребра, доставляя какое-то немыслимое наслаждение.       – Я…       – Ага.       Соло наклоняется ниже, требовательнее впивается коленями. Шипит, как кошка, выгибает спину, прикрывая глаза. Илье кажется, что эта дешевая кровать с дерьмовым постельным бельем вот-вот сломается к чертям, но американца, кажется, ничего не волнует. Он вдавливает ногти ему под кожу, целует затяжно-мучительно.       У Ильи не хватает сил сдержаться.

***

      – Не сомневался, что ты из заднеприводных.       – Взаимно, – поутру Наполеон выглядит довольно и чуточку устало. – Хороший заход, – комментирует сыто, тянется, отпихивая подушку. – Ты оказался немного лучше, чем я предполагал.       – Ты тоже, – выбираться из кровати не хочется, но ободранные обои мешают благоприятному расположению духа. – И все же я предпочитаю просыпаться дома.       – Жалеешь, что не ушел раньше?       – Нет, – Илья наклоняется, шарит слепо губами по ямочке на подбородке.       Ему чудится, или между ними снова искрит?       – Или это предложение? – Соло напрягается, как струна, и замирает.       Возможно, следует четче выверять слова. Возможно. А с другой стороны – Курякину до одури надоели короткие встречи в переулках.       – Исключительно из соображения, что порвать тебе морду в пределах моей квартиры выйдет куда быстрее.       – А еще в ней найдется, чем ее залечить, не так ли?       «Определенно, Леон».