Твои, мои, наши демоны

      "Держись крепче, ковбой."       Когда Илья говорит эти слова впервые, Наполеона передергивает. Трясет крупно каждую клеточку, сводит судорогой поджилки, и причину такой дрожи найти просто — он в стальном захвате и, по сути, едва может дышать. Курякин сипит ему в макушку, едко ухмыляется, сволочь, Соло чувствует это буквально затылком.       Надо же, а он и не думал, что русский столб способен испытывать эмоции и отражать их на своем лице.       — С твоим приходом моя жизнь наполнится интересными открытиями, — хмыкает Наполеон, когда по жесту начальника Илья выпускает его из рук.       Подмигивает, откатившись по полу на безопасное расстояние. Если бы большевик не был известен своей безудержной яростью, Соло позволил бы ситуации упасть в беспроигрышный флирт. Но — увы! — даже лукавому намеку тут вряд ли светит случиться. Он дорожит своими целыми зубами и достаточно внимательно умеет читать личную информацию в досье.       — Не сомневаюсь, — огрызается Курякин, и Наполеону не надо даже гадать, что от этого задания русский отбрыкивался как только мог.       По его глазам вполне хорошо читается, насколько Илье претит присутствие американца рядом.

***

      "Ковбой, tvoyu mat', держись крепче!"       Меняется время, отношения, порядок слов — но не меняется смысл.       Соло сильнее стискивает руль в руках и давит на газ изо всех сил. Ему немного плевать на раны, на гнев и злость в глазах Ильи — он видит цель, он замечает мелькнувшую на горизонте шляпку Габи, и он летит к ней на всех парах. Потому что напарников не бросают.       Они уяснили это на примере дела с Винчигуэрра.       Курякин вцепляется в его плечо, тянет на себя, что-то яростно орет прямо в ухо. Скосив глаза, Наполеон замечает его длинные пальцы, перебирающие приклад. Еще немного, Илья, еще немного.       — Ты вряд ли достанешь, — выдыхает сипло, щурится против солнца, а на губах раскаленная пустыня.       — Достану, — Илья замолкает, утихомирив бурлящие чувства, и вскидывает винтовку к плечу. — Держи ровно.       — Без проблем, Большевик, — Соло, кажется, стирает ботинок о педаль, и сглатывает.       Только бы получилось.       Секунда. Шорох. Выстрел.       Теперь можно не гнаться.       — Я же говорил, — Курякин улыбается уголками губ: он устал, он не спал трое суток, и сейчас он на эмоциональном максимуме. — Это мудачье больше не тронет Габи.       — Действительно, — Соло откидывается на спинку водительского сидения и едва ли не смеется.       — Что ржешь?       — Не перестаешь удивлять. Сначала модные дома, потом неумение сопоставлять бабочку и костюм, теперь — выстрел с какого расстояния? Ты вообще реален, русский?       — Очень даже. Тормози на обочине.

***

      "Ковбой?! Ты слышишь меня? Держись крепче, ковбой!"       Соло подставляется — глупо и под пулю. Кровь некрасиво ползет по руке, и плакали, наверное, в этом жарком бою его прическа и белоснежные манжеты.       — Blyat', — выдыхает Илья сквозь зубы, прижимает к себе, затаскивая за угол, — куда ж ты, сука, так рвался?       Ну как "куда рвался"? Прикрыть, вроде, помочь — пострадать за свои возвышенные идеалы?       Наполеон не определился до конца.       Вокруг него туман и вязкая, густого бордового цвета поволока, и он со всем старанием хватается за жизнь, отчужденно понимая, что еще чуть-чуть — и это конец. Илья шепчет что-то на русском, низком, полном "р-р-р-р" и шипящих, отстреливается, вслух считая снесенные головы.       — Я очень запутался, — глубокомысленно выдает Наполеон на глухом "тринадцатый, скотина, готов" и смотрит в красивое рассветное небо над ними.       Под таким и умирать не страшно: плещется розовым и синим, мешается в невообразимый коктейль. Соло бы попробо...       Когда он приходит в себя на больничной койке и первым делом видит Илью, с губ само по себе срывается тихое:       — Серьезно?       У Курякина уставший вид и мешки под глазами. И да, это серьезно.       Габи качает ножкой рядом, улыбается хитро и размеренно выдает:       — Он вынес тебя на руках.       — Может, перестанешь уже удивлять, Большевик? — смеяться пока еще больно, и горько где-то под ложечкой от осознания только что брошенной фразы.       Серьезно? Очень серьезно.

***

      "Держись крепче, ковбой!"       У Ильи горячий рот и привычка оставлять укусы на плечах. Наполеон от них задыхается.       — Думал, если сверху, то и карты тебе в руки? — улыбается, заливается грудным, хриплым смехом.       Капельки блестят на раскаленной коже, и нет сил не любоваться.       — Что? — Соло действительно не понимает: его жжет изнутри и жжет снаружи, руки фиксируют за талию, силой заставляют опускаться вниз.       И все это и вправду чертовски похоже на родео.       — Выдохни и перестань выглядеть как сука, Леон, — набирает темп, чуть сменяет угол. — Я уже не могу хотеть тебя еще больше.       Предложения могут иметь двойное дно, успевает подумать Соло, прежде чем Курякин проходится по простате.       Надо вымерять, что говори...       Теряет голову, так и не успев сделать вывод.       — Боже! — вскрикивает, наклоняется ниже, ловя воздух и теплые губы губами. — Боже, только не останавливайся!       Илья фыркает, вылизывает шею, и его внимание к ней очень смахивает на фетиш, но Соло откровенно все равно. Он пылает — весь, полностью — и старается только не кончить позорно раньше времени.       Старается удержаться. Крепче. Как ковбой.       Но вряд ли у него получается.