Твои, мои, наши демоны

      Между ними висит недосказанность.       Илья делает глоток, пропуская виски по горлу, надеясь, что градус дойдет до сердца. Он так не хочет об этом думать. О том, почему Наполеон сжигает сейчас этот чертов диск, почему смотрит искоса с таким пониманием, почему не пишет на него доносы Уэйверли.       Он совсем-совсем не хочет это понимать. Уже наигрался в дешифровальщика. Попусту.       Между ними висит солидарность.       Та, у которой грани острые-острые, и проще напороться на штырь, чем вежливо согласиться на еще одну совместную миссию. Они слишком похожи: оба надломленные, искаженные, бракованные, и это не лучший вариант — снова компоновать пару из двух разнящихся элементов в условиях полевой операции.       У них солидарность от слов "ненависть" и "(не)приязнь". Илья бы сбежал от нее куда глаза глядят, но контракты подписаны, и даже под небом солнечного Рима ему никуда, абсолютно никуда не деться.       Между ними висит что-то странное, смутное, пугающее, чему он не знает названия.       Наполеон расстегивает верхние пуговицы на рубашке и закупоривает бутылку с видом аскета. Наверное, именно так ощущается когнитивный диссонанс — возможность лицезреть Соло без бокала в руке.       — А мы сработались.       Илья закусывает губу, чтобы не ляпнуть обратное. Он просто смотрит из-под солнцезащитных очков на крепкую шею и выступающие ключицы, толкает в себя глоток за глотком, чтобы забыться. Мысленно формулирует:       между ними висит напряжение.       Именно оно, да. Кажется, его не заглушить даже литрами водки.       Наполеон протягивает ладонь над струйками пламени, и это, наверное, правда красиво: то, как пламя лижет ему пальцы, не кусаясь.       — Так и будешь молчать? Или выйдешь вон?       Илья ловит на мысли, что он не уйдет. Ни из агенства, хотя прерогатива участия в нем весьма сомнительна, ни из этого пугающе-непонятного — того, что сложилось между ними. Что-то внутри него держит за грудину, ломая позвонки, и сделай он шаг — к черту треснут все ребра.       — Не могу понять, что меня держит.       Говорит почти что честно, и под кожей разыгрывается буря. Наверное, из-за алкоголя, он всегда помогает терять контроль. Наполеон тянет губы в усмешку, а Габи прикрывает дверь с обратной стороны и загадочно смотрит на них через стекло.       Она явно в курсе чего-то большего, как обычно.       — Знаешь, для меня это тоже вопрос, Большевик.       Соло подходит ближе, и от него разит терпким парфюмом и дешевым виски, тем, что они распивали сразу после завершения миссии. Облокачивается на перила боком, цокает языком и поднимает подбородок.       Илья видит его глаза. Кажется, в этом алкоголь уже не обвинить — Наполеон не пил, но они мутные, чертовски нездоровые, и в радужке можно разобрать нечто смутно-знакомое. Как в отражение глядишь — и видишь все то, что у самого внутри.       — У тебя глаза ненормальные.       — Ничего удивительного, Угроза.       Соло тянется всем телом, прижимается грудью к его плечу и, запрокинув голову, метит в губы. Илья прячет за спину бокал с недопитым виски. Он ему больше не нужен — алкоголь заменил кровь, и происходящее кажется не выходящим за рамки дозволенного.       — В чем дело, Ковбой? Нарываешься, чтобы я выбил тебе зубы?       Наполеон кренит голову вбок, и выбившаяся прядка падает ему на лоб. Вьющаяся, темная, ее так и подмывает коснуться пальцами. Илья кусает себя за губу, чтобы не допустить ничего подобного.       Между ними висит недосказанность.       И Илье так чертовски важно, чтобы кто-то из них произнес — хотя бы что-то произнес, чтобы стало проще, понятнее, чтобы название появилось у того безумного змея внутри, что вцепился в сердце и никак не отпускает. Он дышит Соло в самый рот, но никак не может заставить себя прижаться.       — Я не нарываюсь.       — А что тебе надо?       Соло мажет ладонью по плечу, прикасается лбом и молчит. Они оба — упрямые бараны, танцуют непонятное танго вокруг одной-единственной фразы. Илья закрывает глаза, чтобы не видеть его улыбки, кривой и жаждущей.       — Ты знаешь.       — Скажи.       Змей внутри проскальзывает в вены, обвивает ребра. Еще секунда — и сломит. Главное, чтобы Соло успел сказать все до этого.       — Пожалуйста...       — Ты... ты мне так нужен, Угроза.       Илья кусает чужие губы на последнем выдохе, когда внутренний обратный отсчет сводится к нулю. Вгрызается, врывается всем телом и зажимает между собой и перилами. На спине — сильные руки, под пальцами — только теплая кожа шеи, и по языку что-то теплое, стальное льется. Наполеон выгибает спину и тихонечко стонет под ладонями, открываясь навстречу.       Между ними — зависимость. Любовь с приставками из "я тебя не терплю" и "так боюсь потерять".       Не висит, существует. Наверное, это нормально.