К слову о подставах
4 января 2019 г., 16:13
Наполеон изгаляется: зовет вместо свидания в парк, а на следующий день рано утром звонит по мобильному и долго морозит в трубку какую-то несусветно пьяную чушь.
Илья уверен, что это подстава.
Доверять Наполеону — добровольно лезть в раскрытую пасть к озверевшему льву, прыгать с высотки без страховочного троса. Он ведь самовлюбленный и определенно без царя в голове.
И все происходящее не больше, чем его очередная придурь.
Габи за ланчем вместо того, чтобы по привычке уткнуться носом в тарелку, поднимает на него свой многозначительный острый взгляд.
— Ты слишком громко думаешь, — говорит вроде бы строго, а сама улыбается, и от хитринки в темных глазах щемит под ложечкой. — И сдается мне, я даже знаю, о ком конкретно.
Илья хмыкает: он не просто думает, у него в висках шестеренки плавятся.
Да, все настолько хреново.
— Он меня элементарно бесит, — голос чуть подрагивает, а еще приходится опереться руками о хлипкую спинку диванчика в их любимом кафе, ведь в ногах правды нет. — До белого каления доводит.
Габи заправляет за ухо непослушную прядь:
— Когда люди тебя бесят, ты их либо бьешь, либо игнорируешь, — отправляет в рот вилку с дурного цвета зеленью, почти смеется, утирая салфеткой ярко-красные губы.
Знойная умная стервочка.
Илья под ее напором каждый раз практически ломается. И едва ли ненавидит себя за проявленную слабость, за то, как умело она подбирает ключи к запертым дверям его души.
Единственный выход не отвечать — вгрызться зубами в чашку, глотнуть обжигающе горячий кофе и зажмуриться якобы от того, насколько сильно обожгло небо.
— Однажды это кончится постелью, помяни мое слово.
— Не кончится. Наполеон меня водит за нос, zub dayu.
Габи напротив смотрит неодобрительно-строго. Закидывает ногу на ногу, поправляет мегакороткое платье. Удивленно вскидывает брови, и Илья понимает: вот-вот произнесут те слова, которые могут сорвать ему крышу.
Шифер шуршит, пока она размыкает полные красивые губы.
— Ну и когда тебя это останавливало? Если ты действительно хочешь его, — ведет худым плечиком, и все мужики в радиусе трех метров шумно сглатывают, сдерживая слюну, — так пойди и возьми.
Бах. Крыша, виляя флюгером, сваливает из США куда-то в сторону родной России-матушки.
Илья кусает губу: так, чтобы до крови.
Так, чтобы хоть немного прийти в себя, осмыслить — логически, сердце, слышишь? — сказанное.
Так, чтобы попросту вдохнуть полной грудью заставить заработать снова свернувшиеся в трубочку легкие.
Габи, подмигивая лукавым глазом, не перестает улыбаться, даже когда он тянется к ней через столик и безапелляционно выхватывает из пальцев недопитый сок. Выдергивает с брызгами трубочку и прикладывается к тонкому стеклу, жмурясь до кровавых кругов под веками.
Вот сводчица.
Вместо того, чтобы посоветовать уволиться нахрен, решила пустить ко дну.
Определенно, все это — не только подстава, но и заговор.
Отвратный американский пакт против него одного.
— Я все понял, — Илья криво усмехается, — ты и Наполеон, вы с ним заодно. Верно?
Габи качает лодыжкой в узкой туфельке. Щурится на апрельское солнце за неплотными занавесями.
— Не угадал, Угроза. Мне просто надоело видеть твою катастрофическую недолюбовь. Заметь, что не недотрах. Она, между прочим, мешает совместной работе куда больше, знаешь ли. Так что, russkiy grizli, решай уже свою проблему.
О. Огромную проблему.
Ростом чуть меньше метра девяносто.
Илья скрипит зубами, глядя, как Габи, ласково мазнув губами по его щеке, выходит за дверь.
Все происходящее — правда глупости.
Наверное, ему стоит сломать телефон и не отвечать на звонки.
***
Конечно, той же ночью он принимает вызов на первом же гудке. Наполеон по другую сторону связи пьяно, тяжело дышит, и в голове — разом — всплывает его потрепанный образ. Мягкие волосы, в которые так бы и зарыться рукой. Широкие домашние штаны. Рубашка с расстегнутыми на груди пуговицами. — Ты ахуел? — резче, чем стоит, рычит Илья в трубку. Если быть точным, то ахуел как раз он — от ярких ассоциаций становится жарко и глухо где-то глубоко внутри, и медленно закипает кровь в венах. Он твердит себе: это не нормально. Н-е-т. — Я не знаю, что с тобой делать, — внезапно признается Наполеон, и тон у него жалобный и грустный, даже невольно хочется верить. — Я не знаю, что с собой делать... — Что? Волна гнева превращается в стену оцепенения. Илья замирает у стеллажа, так и не попав ногами в мягкие тапочки. — Ты слишком другой, Угроза, — жалуется Соло, практически хнычет, и от его голоса под кожей крутятся в канат жилы. — Не такой, как все остальные. Когда я тебя вижу, мне... мне не хочется просто завалить тебя в койку, понимаешь? Мне хочется, чтобы все наоборот, в смысле... ты вообще хоть чуть-чуть понимаешь? Илья сглатывает: как у большинства мужиков случается краш на узкие плечики Габи, так у него в голове триггерится собственный фетиш на низкий и доверительный шепот Наполеона. И прийти после него в себя — непростая задача. Он кивает — почему-то, всего лишь стене со скромным бюстом Ленина на полке. — Романтика и розовые сопли, да, Соло? В трубке на мгновение становится тихо, но потом Наполеон возвращается к своим откровениям на грани фола. Ну прямо ночь открытий. — В точку, blya. В чертово яблочко. Я хочу не просто поиметь тебя, я хочу иметь тебя. Воу. В мозгу что-то с гадким треском перещелкивает, и против воли сжимаются кулаки. Илья смотрит на себя в зеркало — встрепанного, с глазами законченного психа. Думает: дома по нему такому давно бы плакала наркологичка. Он медленно — порциями — выдыхает. Делает глубокий вдох. Тихо закрывает глаза, прежде чем произнести абсолютно серьезное: — Наполеон. — А? — Называй адрес. Мне нужно увидеть тебя. Нелепые шутки про парадоксы тут, наверное, не работают. Забираясь в машину в одной пижаме, Илья заключает следующее: он слепой идиот. То, что лично ему казалось глупостями, в глазах всех окружающих давно разрослось в катастрофу мирового масштаба. И он едва не профукал ее апогей. А проблемы-то, по сути, никакой и не было. Был всего лишь отломившийся кусочек. От его, Ильи, большого пазла. Вбивая с десятой попытки дрожащими руками ключ зажигания в скважину, он набирает Габи SMS-кой короткое "спасибо".***
Наполеон целует его — отчаянно, до дрожи — прямо на пороге, и в руках он действительно такой, каким виделся: с мягкими растрепанными волосами, в мятой рубашке, где-то на поясе безобразно мешаются штаны. Илья подхватывает его под ягодицы и прижимает к стене, не размениваясь на то, чтобы запереть дверь. Крыша, шурша шифером, сигналит откуда-то издалека. Наверное, на днях придется взять отгул — и устроить Соло всю необходимую романтику, с розовыми полагающимися соплями. Илья уверен, что это будет здорово.
