Твои, мои, наши демоны

      Они просыпаются в одной кровати действительно случайно, и Илья не помнит практически ничего о вчерашнем вечере. Там были только… очень пьяные разговоры и пахучий дым американских сигарет, кажется.       Мда, хорошее окончание для достойной миссии.       Илья морщит нос, натягивая простыню на босые ноги.       Справа от него Наполеон – нос спрятан где-то между пушистых подушек. В поле обозрения Ильи попадают лишь макушка и весьма приветливо оттопыренная задница.       Курякин на последнюю, конечно же, не смотрит.       Честно не смотрит.       – Это как же надо было napit’sya? – Глотка сухая, будто прожженная спиртом или протертая наждачкой, и на душе глумится жгучее сомнение. Илья на ощупь пытается понять свое состояние. – Серьезно, blyat’?       Попытка заключить с сомнением сделку оканчивается успехом: на Курякине все еще его брюки и водолазка, и по общему самоощущению он скорее мучается похмельем, чем чем-то другим. На полу каскадом рассыпалась уйма пустых бутылок. Соло над ухом сладко сопит.       Илья делает отчаянную попытку посмотреть на его лицо – и лучше бы он этого не делал, ей-богу! Наполеон выглядит так, будто во сне увидел плеяду сексуальных фей, и его это полностью устраивает.       Илья медленно садится на кровати, проклиная свою редко просыпающуюся уступчивость. Не надо было вчера соглашаться «пропустить стаканчик-другой», ой не надо было. Соло – американская гадюка, у него яд вместо крови по жилам, а в голове шестеренки крутятся, и ни намека на обычный человеческий мозг. С таким связываться себе же боком выйдет.       Внезапно проснувшееся подозрение гаденько шепчет о том, что наличие верхней одежды – не гарант нетронутой чести.       Илья пытается усмирить табун мерзких мурашек. Но они куда сильнее его ослабшего организма, это нужно признать. И ему остается только бесшумно опустить ноги на пол, чтобы попробовать стратегически продуманно отступить за входную дверь номера.       – Уже сбегаешь? – Елейный голос Соло застигает его у порога спальни. – А как же опохмелиться вместе? Бьюсь об заклад, Угроза, ты ничего не помнишь, но вчера ты обещал.       Курякин сглатывает, против воли прислушиваясь к шуршанию простыней позади себя. Будто бы быстрый анализ на слух поможет ему определить, что произошло ночью.       Ха, он, кажется, до сих пор наивен, как ребенок.       Какая досада.       – Ч-что обещал?       – Больше, чем ты думаешь, сладкий.       Судя по звукам, Наполеон с хрустом потягивается, а потом проминает собой подушки, устраиваясь на кровати максимально удобно. Илья копит в себе последние силы, прежде чем обернуться. И… наверное, не стоило.       Поза Соло – образец раскрепощения. Чуть разведенные небрежно колени, одна рука покоится на груди поверх расстегнутой рубашки, вторая – под головой. Он даже рот приоткрыл, zamorskaya suka.       – Ну-ка повтори, Ковбой.       Илья медленно звереет: неясно, от чего больше – от блядского выражения лица американца, или от его тона прирожденного шантажиста, но все же звереет. И маленькую идею, писклявым голосочком шепчущую, что гнев – последствие собственной неуверенности и смятения, смывает ярко-красной волной агрессии.       Кому-то в этом номере явно жмут зубы.       – Ты, – Наполеон тянет пухлые губы в самоуверенную усмешку, и у Ильи моментально начинают чесаться руки, – мне обещал. Куда больше. Чем думаешь. Сладкий.       Он выгибает бровь, сползает вниз по простыне. И да, это слишком явственный намек, его не получится трактовать иначе.       Курякин стискивает до одури кулаки. Чувствует, как белеют костяшки. Предвкушает, как со всей силы вмажет по холеному лицу.       А Соло смотрит на него своими глазами бешеной гиены, и по радужке внезапно читается куда больше, чем хотелось бы прочесть.       – И-иди ты.       Илья выплевывает эту фразу, как винтовка – смертоносную пулю, резко разворачивается в дверях. И хлопает.       Хлопает чертовой дверью оглушительно громко.       Потому что у Соло в глазах не осталось привычных безмозглых чертят. Там вместо них – одни голодные звери. И это пугает.

***

      Наполеон смотрит косо, через плечо. Волосы его блядские, без укладки, волнами падают на лоб и виски.       – Ты так и будешь стоять в тени, как нашкодивший школьник? – Спрашивает он, воюя с пуговицами. – М, Угроза?       Илья хмыкает смутно, едва слышно: отсюда, из угла комнаты, где он подпирает боком комод, прекрасный обзор. Видно и выход на балкон, и дверь в коридор, и тремор в пальцах американца.       Американца, который всегда идеально владеет собой.       Что ж, видимо их отношения и впрямь пагубны для обеих сторон.       Илья развязывает бабочку, двумя движениями стремительно и точно справляется с воротником. Замечает, как Соло примагничивается глазами к зеркальной глади и следит-следит-следит беспрерывно.       Почему-то в ответ на его пристальный взгляд хочется улыбнуться. До боли в уголках губ.       – Ты – живой пиздец, Большевик, – вдруг выдыхает Наполеон, опуская руки на столик перед собой. Он мигом сгорбливается весь, жмурится чуточку устало. – Зачем ты пришел?       – Ты же сам сказал, я тебе обещал, – Илья цедит в голос все злорадство, что находится в теле. – Вот я и здесь.       – Знаешь, – Соло скатывается до шепота, нервно ласкает руками столешницу, – зря. Я… я не знаю, что с тобой делать.       Илья хмурится: еще утром американец откровенно зазывал его в постель, а сейчас, под покровом ночи, он избегает зрительного контакта. Что могло измениться?       – В чем дело?       – Я же сказал: ты живой пиздец. Ходячий шкаф со сплошной поебенью в голове, и я… я просто ne v zub nogoy, как там у тебя все внутри происходит.       Пальцы Ильи замирают у третьей пуговицы: голос Соло н-а-с-т-о-л-ь-к-о искренний, что ему хочется верить. И от сиплых, низких ноток заедающая пластинка в виске словно соскакивает со своей оси, сменяется другой.       И между ребер злостное, желчное «дать-ему-в-морду-дать-ему-в-морду-дать-ему-в-морду» звучит как «еб-твою-мать-я-влюблен-в-его-губы». Не то чтобы это не пугает.       Но Илья взрослый мужик – он, блять, все за сегодня взвесил.       (Если точнее: прошел все стадии отрицания и принятия.)       – Ты меня волнуешь, Угроза. Но ты, черт возьми, как ебанная крепость – с нахрапа не возьмешь. И вчера, когда ты, пьяный и неожиданно нежный, просто дотронулся до меня, я… я был готов кончить, словно пятнадцатилетка, от одного ощущения твоих пальцев в своих волосах.       Соло поднимает голову, и в глазах у него – буря. Мрачная такая, сизая, с точечками-молниями по радужке вокруг потемневшего зрачка. Илье от нее плохеет моментально.       А еще плохеет от слов – потому что осознать их слишком просто оказывается. Потому что… потому что в нем все точно так же отчего-то устроено, и вчерашняя ночь, запомнившаяся урывками, пахнет одеколоном Наполеона на запястьях.       Он подходит ближе, крадется в тени, словно ошалевший от запаха добычи хищник. Соло поводит плечами, будто специально обнажает узкую полоску кожи над твердым воротничком рубашки.       Их глаза встречаются в зеркале.       Соло резко разворачивается, грудь выпячивает. Будто вот-вот готов прикрыть ей амбразуру.       – Я не могу просто потрахаться с тобой, Илья, – впервые за долгое время Наполеон зовет его по имени, и от родных звуков, сказанных именно э-т-и-м хорошо знакомым тоном тоскливо щемит под ложечкой. – Не могу.       – Почему?       – Потому что завтра ты меня возненавидишь. И, может быть, даже встанешь и уйдешь, – Соло выдыхает урывками, и вид у него как у утопленника, который добровольно вяжет себе тяжелый камень на шею. – А я не прощу себе этого.       Это слишком.       Нет, правда, слишком. Откровенно, по-настоящему. У Ильи сердце бросается в паутину вен, ведь Леон перед ним наконец без маски.       И он удивительно честный, и открытый, и горящий – этот правдивый Леон.       – Т-такого, – Илья кладет ему руки на плечи, – не случится. Я тебе обещаю.       Соло смотрит на него с вожделением и страхом, и вообще выглядит так, словно ему один шаг до точки невозврата остался. И Курякин внезапно не против сделать его вместе с ним.       – Поверь.       Илья цепляет уголки пиджака и резко рвет в стороны. Ткань, судорожно лопаясь, устилает пол под их ногами россыпью пуговиц. И это – символично. В воздухе взрывается невидимое напряжение.       Наполеон прижимается к шее Курякина губами. И Илья прикрывает глаза, вплетаясь пальцами в его смольные волосы. Прижимая максимально близко, добровольно впечатывая в себя.