Твои, мои, наши демоны

      — Илья?       — Я тебя сейчас по стенке размажу.       Наполеон ловит себя на удивительной мысли: жизнь чаще всего похожа на абсурд. Идешь на войну убивать людей для того, чтобы считали героем; вступаешь в ряды разведки, чтобы собственную шкуру не исполосовали ножами; ищешь взаимопонимания с русским, чтобы избежать удавки. Сюр, трижды сюр да и только. И все вечно заканчивается не так, как надо.       Наполеон думает, это ненормально — все то, что люди совершают для своей маленькой душонки. Думает, а потом резко отлетает к стене. Курякин привык держать обещания.       — Ну что, доигрался, svoloch'?       — Боже мой, какие мы злые!       Илья сипит ему на ухо, тисками сдавливая горло, а у Наполеона в голове все об одном — представьте лишь, как нелепа человеческая бренность! На ручищах русского колется водолазка, и пальцы впиваются в незащищенные участки кожи, и от ощущения, что он так близко, ненужную философию в мозгу заедает пластинкой. Защитный механизм или что-то другое? Наполеон заходится надрывным кашлем, давится воздухом. На ладонях синеют костяшки.       А у Ильи в мозгу, интересно, что? Треща, вращаются винтики коммунизма? И большему там совсем нет места?       — От... отпусти.       — Ты снова proyebalsya на миссии, Ковбой. Попробуешь оправдаться?       Куда там? У Соло в висках набатом шумят пафосные изречения, и мелочными вдруг предстают все собственные поступки. Наверное, это от недостатка кислорода или от ярости. Когда они не дерутся — такой херни с ним не случается.       Илья прижимается сильнее, вдавливает его в стену своим весом, и, кажется, на ней скоро останется вмятина. Правая рука опасно пережимает под кадыком, и Наполеон отчаянно хлопает ресницами. Он сейчас как рыба на берегу. Беззащитная, очумевшая, жалкая рыбешка. Впрочем, последнее слово лучше вычеркнуть — от него несет глубиной рассуждений, они Соло ни к чему.       — Оправдаться? Брось ты это, Большевик.       — Почему?       — Из меня насильно и звука не вытянуть.       Соло пробует улыбнуться разбитыми губами. Выходит жалко, но Курякин все равно меняется в лице. В его чертах вдруг проскальзывают хитрые нотки, судорожно дергаются крылья носа. Большими пальцами он сползает чуть ниже по шее Наполеона и сдавливает ключицы. Соло подбрасывает на месте.       И почему, почему каждое прикосновение большого, несуразно смешного в этой своей курточке и шапочке русского отзывается в нем так ярко? Они же, вроде, дерутся.       Натужная философия в виски стекает чередой любопытных изречений о неудовлетворенности. Наполеон тяжело вздыхает: возможно, ему действительно стоило променять фронт на обучение в университете. Щеголял бы сейчас не только неоформившимися мыслями, но и колкими фразами. Поставил бы Курякина на место одним ученым взглядом. Взял бы...       Илья коленом упирается ему в бедро. Под ребрами становится адски жарко.       — Uveren?       — Да пошел ты!       Губы Курякина растягиваются в хищную ухмылку, но Соло некогда трактовать этот жест. Он банально задыхается — а еще подыхает где-то внутри, где от прикосновений русского вспыхивают моментальные пожары.       Это ведь тоже абсурдно, разве нет? Провоцировать Большевика раз за разом, доводить его точечно, чтобы потом... наслаждаться взрывом ощущений, идей и эмоций? Соло немножко болен, правда? Или его увлеченность давно сломала грани разумного?       Неважно.       — Нарываешься ведь. Снова.       Взгляд Курякина бродит по его сломленным бровям, заострившимся скулам. Он ищет, и Соло даже знает, что. Как бы не так, русский. Столь просто ты признания не достанешь.       Колено давит на бедренную косточку, и у Наполеона нет возможности посмотреть вниз, но от одного-единственного пред-по-ло-же-ни-я о том, как Илье пришлось задрать ногу... голова кругом. Он медленно теряет себя и для чего-то руки Курякина поверх своими накрывает, заставляя вцепиться в собственное горло крепче.       В конце концов, Илья бешеный, но не безумный — он никогда не пришьет его, Соло, во время сотрудничества. Они пока нужны друг другу, и это обоим известно.       — Для чего?       Голос Ильи заползает в уши и растворяется в крови, бередит жилы. Наполеон глаза закатывает, чтобы не видеть, как он притирается вплотную. Глупый, глупый русский. Ты наивен чуть больше, чем надеешься, и это, право, забавно.       — Для чего ты нарываешься, amerikashka?       Собственный стон разрывает барабанные перепонки. Илья, кажется, давно все понял. Его пальцы давят заметно слабее, а вот горячее дыхание у кромки волос выжигает на коже бурые пятна. Соло пытается поймать за хвост убегающую фи-ло-софс-кую мысль, сжать губы, но воздух в легких лопается мыльными шарами.       И он не может дольше. Он просто заканчивается.       — Я...       — Ну?       — Ненавижу, когда ты ко мне прикасаешься.       Смешок Ильи можно почувствовать с закрытыми глазами. Он ластится к уху, а потом резко прихватывает зубами под кадыком. Впи-ва-ет-ся.       — Ненавижу! — кричит Наполеон.       Руками сжимает чужие предплечья до боли, до синяков и отметин. И последнее слово слышится как сжатое "люблю". Nelepo?