Твои, мои, наши демоны

      Неожиданно, но Наполеон оказывается не готов.       Не готов ко всему этому — душному, вязкому, опутывающему голову тугим плющом.       Он ведь всю свою жизнь был аккуратистом, канатоходцем. Как же так вышло?.. Как?       Руки немного дрожат. Пересохло горло. И холодный дождь, хлещущий по плечам, забирающийся за высокий ворот водолазки — не спрашивайте, почему Леон именно в ней — и вытряхивающий из-под нее душу, давит к земле хуже тяжелого камня.       — Большевик?       Тело Ильи на его коленях мягкое, почти что безвольное. Колени под неестественным углом, приоткрытые сизые губы. Ошметки грязи на щеках — как маленькие дырочки от пуль.       Наполеон не слышит его дыхания.       Совсем, ни капельки.       И этот страшный — неожиданно, правда? — факт заставляет сердце учащенно биться, заставляет вздрагивать и всхлипывать, жаться продрогшей дворнягой к широкой грудной клетке, к матово-бледной коже. Черт возьми, ты меня слышишь? Черт-возьми-что-с-тобой?       Наполеон несильно бьет ладонями по подбородку Ильи, трясет и сжимает обвисшие мешком руки. И ледяными губами шепчет:       — К-Курякин? Курякин?!       Он и сам не заметил, когда все происходящее вдруг резко перестало походить на веселую игру, на легкую забаву. Наверное, зря, ему стоило быть настороже, беречь собственные нервы. Но Илья однажды посмотрел на него полными гнева глазами, и Наполеон обмер. Грозовые тучи и всполохи молний, отразившиеся по голубой радужке, покорили его буквально за пару секунд.       И он оказался абсолютно перед ними бессилен.       Грубые поцелуи, метки на изгибе шеи, укусы — все это еще хранит его тело. Его бренное, тщедушное тельце, которое сейчас мечется, не находя выхода эмоциям.       А Илья лежит. Недвижный, практически синий. Не двигается. Молчит. Не открывает глаз.       У Наполеона обезумевшее сердце разрывает путы из вен и рвется наружу. Ха, будто бы ему под силу что-то исправить.       Нелепо.       Смешно.       Абсурдно.       Наполеон обхватывает себя нервными ладонями. Он словно обернулся мальчишкой — тем маленьким, непослушным, кудрявым, которым был когда-то беспросветно давно. Которого любой страх доводил до состояния исступления, до паники в каждой клетке. Последний раз так случилось, когда умерла его мать.       И вот сейчас — снова. До тремора, до прокушенных губ, до дымного ужаса, выстукивающего вместо пульса в виске.       — Соберись, тряпка.       Отрезвляющий удар с запозданием приводит в чувство. Наполеон дергается, будто вспомнив ощущения от электрического массажа в подвале у дядюшки Руди, и тут же склоняется над телом напарника. Сжимает собственные виски — тише-тише-перестань-биться-ты-мне-мешаешь — и вдруг резко надавливает на грудную клетку.       Он не имеет никакого права потерять Илью по глупости.       Минуты тянутся с громким треском, земля то и дело уходит из-под ног, но Наполеон держится. Держится вплоть до прибытия подмоги во главе с Габи. И только когда тело Ильи — с вернувшимся, слабым еще пульсом и дыханием — грузят на носилки, он позволяет себе слабость.       Габи тут же оказывается рядом, поддерживает под плечо.       — Ты справился. Все хорошо. С ним все будет в порядке.       — Я... с-спасибо.       Наполеон путается. В словах, в ощущениях, в мыслях. Собственная неготовность выбила его из колеи. И он отчаянно пытается вползти в нее обратно.       — Иди к нему, — говорит Габи, подталкивая его к машинам.       И Наполеон бредет, путаясь в шагах. А потом натыкается на дрожащую руку, торчащую над грязно-серым одеялом. О, эти пальцы он узнает из тысячи.       — И-илья.       Слова не звучат вопросительно, потому что Илья смотрит. Смотрит мутно, то и дело косея от боли, но это — его взгляд. И он живой. Большего Наполеону не надо.