Твои, мои, наши демоны

      Наполеон для себя довольно быстро понимает: он вляпался. Крупно, по самые уши. И выходов особо нет — со спины прижимает начальство, с боков подпирает вездесущая Габи.       От работы в связке с Ильей не деться абсолютно никуда.       И это вроде бы хорошо. Илья настоящий профессионал; его смекалка и кулаки привыкли трудиться на полную мощь, а упорству, с которым Курякин преодолевает препятствия, может позавидовать стадо ослов. Наполеон утешает себя мыслями о его боевых навыках в особо трудные минуты миссий. Он даже думает взять пару уроков по вольной борьбе, честное слово.       Илья — хороший друг. Он по-братски кудахчет над тоненькой Габриэллой и иногда поражает воображение Соло, подмечая мелкие детали в их сплоченном трио. Илья не законченный сухарь; и открытие о его трепетных представлениях о дружбе удивляет и ранит Наполеона. Было бы куда проще, если бы Курякин после первого дела замкнулся и перестал обращать внимание на все вокруг... Бр-р-р, даже про себя эта надежда звучит кощунственно злой.       Илья — со всех сторон правильный парень, старающийся вырасти в человека с большой буквы. И Наполеону небезосновательно кажется: начальство уверено, что делает Соло одолжение, позволяя держаться к Курякину ближе, чем остальные агенты.       Наверное, при других обстоятельствах он был бы благодарен. Но не в этой жизни.       Любая палка, как говорится у русских, о двух концах.       Наполеон осознает, как сильно облажался, когда на одном из заданий Илья наклоняется, чтобы привести в порядок развязавшиеся шнурки на ботинках. Движения ровные, поза — спокойная; Илья целиком и полностью доверяет тому, кто стоит позади него в темном проулке Рима. И это могло бы быть приятно, если бы не было так обжигающе больно.       Наполеон видит его обтянутую пиджаком спину. Крылья лопаток, разгладившаяся плотная ткань на позвонках. Совершенно порнографическое зрелище, от которого нельзя оторваться.       Илья высокий, но не худой; он прилежно выполняет зарядку каждое утро, днем по расписанию силовые упражнения. Дает о себе знать и непростая агентская жизнь — мышцы у Курякина выступающие, красивые, и все тело дышит здоровьем и практически медвежьей мощью. Будучи ценителем, не любоваться им невозможно.       — Эм, — Соло ожидаемо залипает.       Спина, поясница. Кусочек выставленной назад ноги.       Звериная грация.       Природная внушительность.       Наполеон сглатывает. Масштабы собственного прокола становятся для него очевиднее с каждой секундой. Наверное, он всегда про себя знал — мужчины, особенно рослые и широкие в плечах, магнитят быстрее полногрудых девиц. И в юности горазд был ставить эксперименты.       Но та пора безвозвратно прошла, подростковые загоны утихли; с началом работы "в поле" ничего не предвещало беды.       Но Соло встретил Курякина — и проиграл сам себе в этой странной тяжбе с судьбой.       Что ж.       Пожалуй, следует признать, что в любовном деле он оказался редкостным неудачником.       — Илья?       Илья возится довольно долго; Наполеон успевает вспомнить все буквы в английском и немецком алфавитах, а также задуматься о бесконечности бытия. В общем, отчаянно делает все возможное, чтобы не пялиться.       — Куда-то торопишься, Ковбой? Еще минуту.       Наполеон несдержанно косится на часы: Илья на коленках в темном проулке решил неожиданно навести марафет или что? Как можно так долго шнуровать ботинки?       Выдыхает.       Сжимает зубы. Начинает считать.       — Черт.       Он сдается на сорок пятой секунде, и это определенно победа. Покажите Соло человека, который продержался бы рядом с объектом своих влажных грез дольше, и он рассмеялся бы ему в лицо. Потому что не-воз-мож-но.       Пережить пытку? Без проблем.       Выдержать допрос с побоями? Обращайтесь.       Вынести присутствие коленопреклоненного Курякина? Нет, спасибо.       Наполеон прочищает пересохшее горло и наконец опускает взгляд. Немного кружит голову от осознания опасности: Илья из ярых и несдержанных, и нарваться на удар у него проще простого. Наполеон чувствует себя канатоходцем, опасно балансирующим над бездонной пропастью. Только бы не сорваться, только бы не проштрафиться.       Задница у Ильи, конечно, оказывается что надо.       — Еще немного, и я начну ужасно пошло шутить, — севшим голосом предупреждает Соло, и это определенно последняя попытка уберечь чужую честь.       И свою совесть.       Илья хмыкает и косо смотрит через плечо. Обычно подобные намеки на грани фола словно за руку подводят его к приступу гнева, но сегодня ему хоть бы хны. Сидит себе на мощенной улочке и шнуруется. Наполеон закатывает глаза: ну что за безобразие, как можно такое терпеть?       — Ладно, я понял. — Соло нервно комкает пальцами ткань на брюках, пока Курякин медленно, с полным достоинством поднимается на ноги и отряхивает колени. — Ты дал мне отмашку.       Илья корчится в гримасе из разряда "завались или завалю сам", но ночь сегодня удивительно лунная; Рим дышит душным теплом и сладкой негой, и Соло после разглядывания чужой задницы натурально взрывает мозг. В голове — звенящая пустота, обрывки мыслей мечутся в панике из угла в угол, и он говорит раньше, чем понимает сказанное.       — Все русские выглядят так горячо или только ты? — язык заплетается через слово, но Наполеона несет, и сдержаться крайне, крайне трудно. — Наверное, только ты, потому что я не уверен, что дал бы случайному русскому. А вот тебе бы — дал. Где хочешь и как хочешь.       Конечно, он нарывается. Илья сигналит ему об этом всеми подвижными участками лица, но Наполеон ощущает вокруг плотный кокон из выветривающегося раздражения и накатывающего волнами возбуждения. И ему все равно.       Возможно, он попадется к Илье на кулак, и после прошедшей без сучка и задоринки миссии это будет обидно. Но плевать.       Вот — правда — плевать.       Должно быть, он воздерживался слишком долго, чтобы чувство угрозы до сих пор для него хоть что-то значило.       — Я бы отдал тебе все мое тело. Но помни, — голос Соло срывается с октавы на октаву, и он определенно звучит вульгарно и зазывающе, — если возьмешь его, возьми... — дальше он говорит громким шепотом, и удивительно то, что редкие прохожие в проулке умудряются игнорировать его горячечно страстный бред.       С последним словом к Наполеону возвращается рассудок. Впрочем, уже поздно — и даже осознание всей откровенной глупости, произнесенной, наверное, еще под воздействием адреналина в крови, не утешает. Ведь Илья медленно поворачивается к нему лицом.       Прожигает насквозь холодным взглядом.       — Повтори, — по губам читает Соло.       Наверное, тут можно было бы прикинуться дурачком. Свести в невероятно неуместную шутку или прийти с повинной. Но такие варианты не в арсенале Соло, особенно когда он зол на собственный влюбчивый нрав. Особенно когда перед внутренним взором все еще стоит идеальная задница.       Наполеон решает: помирать — так с музыкой. Это, вроде, тоже из русских премудростей.       — Я бы с тобой переспал. Ну, знаешь, это когда мужчина и женщина, или женщина и женщина, или мужчина и мужчина берут и...       Илья обрывает несостоявшийся монолог очень невежливо. Наверное, даже грубо: берет Соло за шкирку одной рукой, а второй закрывает ему рот и семимильными шагами утаскивает прочь от случайных незнакомцев. Наполеон пробует сопротивляться, но эмоции сильнее чувства самосохранения; он невзначай жмется теснее. И с ужасным восторгом — или восторженным ужасом? — понимает, что Курякин совсем не так прост, как хочет казаться.       Так что тон Наполеона звучит несколько обвинительно, когда они наконец останавливаются среди узеньких зданий:       — У тебя стоит?!       Курякин — в который раз за вечер — не удостаивает его полноценным ответом. Вместо этого припирает к холодной стене и с ходу зарывается пальцами в налаченные волосы.       — Стой, подожди, давай разберемся, — пазл в голове не сходится, и Соло, ослепленный ворохом догадок, крутится в чужих руках, уходя от горячих касаний губ к щекам и шее. — Как это получилось? Что это вообще такое?       Илья, отодвинувшийся на пару дюймов, умудряется смотреться насмешливым. Вся его поза будто бы говорит: "несколько минут назад ты сам предлагал сначала действовать, а потом думать, так какого хера мы все еще медлим?", и Соло чувствует себя глупо.       — Понял, — он поднимает руки, обвивая ими шею Курякина. — Принял. Вопросы потом.       Илья улыбается.       А потом дает Соло такие впечатления, что последний, с трудом осознавая себя где-то между поцелуями, забывает обо всем на свете.