Твои, мои, наши демоны

      Когда пропадает Габи, контролировать Илью становится практически нереально.       Он рычит как зверь за запертой дверью, и Наполеон каждой клеточкой чувствует его боль. Стучит мебель, звенит посуда: Илья мечется из угла в угол, и это сокрушительно, и страшно, и наверняка опасно до чертиков. Наполеон прижимается плечом к двери и скребется. Осторожно, ненавязчиво. Он уверен, что идет в огонь, а еще уверен, что Илья его услышит, но слушать не станет.       — Большевик, — Наполеон говорит мягко и трепетно, словно с маленьким ребенком, — открой. Ты не увеличишь наши шансы, если расчистишь тут все под фундамент.       Илья по ту сторону затихает. Потом раздается громкий хлопок, мерный скрежет. Дверь приоткрывается на несколько сантиметров; в образовавшуюся щелку можно разглядеть лицо Ильи и его больные, будто пьяные глаза.       Он сжимает губы:       — Чего тебе, Ковбой?       Наполеон неопределенно ведет рукой. Он не знает, как сказать о том, что потерял Габи с радаров, но точно знает, что последует за этими словами. Шквал. Буря. Возможно, увечья. Неважно, кому, главное, они точно будут.       — Своими пиздостраданиями ты ей не поможешь, — наконец говорит он.       На что Илья чеканит абсолютно убито:       — Я ее не слышу, — и это ужасно, и горько, и совершенно точно не несет за собой ничего хорошего.       Наполеон смотрит ему глаза в глаза. Размышляет с секунду, как это, должно быть, больно. Вселенная, наверное, искренне насмехается над ними, лишая маленькой, миленькой Габи не на каком-нибудь сложном задании, а на пустячной миссии. Какая же она расчетливая сука. Ведь кто еще мог догадаться лишить соулов друг друга в такой неподходящий момент, когда все хорошо и могло быть еще лучше?       Наполеон решается: нужно поддержать. Сказать что-то ни к чему не обязывающее, но теплое. О том, что еще не все потеряно. О том, что они постараются, они найдут хоть какие-то зацепки, пути...       — Сочувствую, — само срывается с губ.       Под кожей Ильи выступают сумасшедшие желваки.

***

      Горечь коньяком оседает на языке, когда Илья приходит посреди ночи и вслепую ударяется кулаком о выключатель.       — Все плохо? — уточняет Наполеон нейтрально: он не спал трое суток, и отбирать у него сон кажется несколько нечестным, но он понимает, что Илье сейчас не до того. — Или есть какие-то новости?       Илья кивает. Слегка задерживается на пороге, но потом все же делает над собой усилие, шагает вперед. Приземлившись на краешек матраса, достает пузатую бутылку. Наполеон думает: нажраться на голодный желудок — плохая идея.       Но Илья русский. Для них плохие идеи — естественная часть жизни, больший ее процент.       — Есть новости, — говорит Илья, выковыривая пробку. — Уэйверли нашел ее маячок.       — Габс жива?       Илья медлит; его губы будто вымазаны мелом — белые, белые, белые. Какой ужас.       — Жива.       От неожиданности Наполеона дергает, провозит по кровати. Он садится, запахивая расстегнутую рубашку, и вопросительно выгибает бровь. Он чувствует радость и непонимание. Облегчение и сомнение. Мысль крутится на языке, но он не может ее ухватить. Почему Илья находится здесь, если Габи где-то там и по-прежнему жива? Почему... почему он с ним, а не мчится к ней?       Вопросов значительно больше, чем ответов.       — И? — тянет, выжидая объяснений.       Они оба в курсе: им суждено быть.       Илья зубами выгрызает пробку и делает большой глоток, прежде чем ответить. Кадык мерно дергается под натянутой кожей, задевает край водолазки. Наполеон обещает себе стереть этот кадр из памяти чуть позже.       — Я ее не слышал. Вообще. — Илья говорит об этом, не скрывая ярости. Но когда глаза поднимает, в них читается страх. — Почему? Уэйверли рассказал, ее били и мучали, но я не слышал ничего из этого. Почему я не слышал ее боль, — Илья вымеряет вдох и странно задерживается, когда передает бутылку и они невзначай соприкасаются пальцами, — зато слышал твою тоску?       Наполеона бьет — одновременно током от случайного касания и осознанием. Он впивается в бутылку так крепко, будто она единственный якорь, способный удержать на плаву. И рассеянно открывает рот. Действительно, почему?       Ведь они всегда были уверены, что... И он, и Уэйверли, и сам Илья... Как так вышло, что?..       В глазах Ильи пополам обиды и обвинения, и Наполеон прикладывается к горлышку. Ему нужен градус в крови, чтобы озвучить собственные мысли. Илья смотрит, как он пьет — нечитаемо, бешено, пугающе внимательно. Словно надеется понять что-то по его обалдевшему лицу прежде, чем они смогут собрать воедино все факты.       А потом, не дождавшись, потрясенно выдыхает:       — Nu pizdets.       Наполеон с ним солидарен.