Твои, мои, наши демоны

      — Не хочешь выпить, Ковбой?       Пожалуй, это самый неожиданный из тех вариантов, которые Наполеон ожидал услышать. Да, миссия в Стамбуле прошла непросто; да, все они выдохлись и заслужили немного отдыха перед очередным заданием. Да, он действительно был бы не против... Но кто же на самом деле мог подумать, что Илья Курякин дойдет до чего-то подобного своим умом?       Наполеон саркастически вскидывает бровь (ему все еще не верится).       — Это приглашение? — он хочет добавить "на свидание", но прекрасно помнит, как больно получать по зубам.       Но Илья — еще более неожиданно — улыбается в ответ. Не замахивается, не кривится от отвращения. А смотрит расслабленно, даже с ленцой. Протягивает два пузатых бокала для виски.       — Возможно, — его голос звучит многообещающе, но Наполеон отгоняет от себя эту мысль.       Еще чего. Курякин и двойной подтекст — сочетание несочетаемого; он почти уверен, что ослышался или неправильно прочел сигнал.       Но Илья раскупоривает бутылку и разливает ее содержимое на двоих. Конечно, этого хватит только на пригубить, но такое начало — тоже н е о ж и д а н н о е. Наполеон чувствует, как теряет слова и мысли, и трактует ситуацию как неприятную. Ему никогда не нравилось, когда его брали на неловкости.       Илья тихо говорит:       — Чего застыл?       И Наполеон старается отзеркалить его позу — расправленные плечи, спокойные руки. Илья словно не ощущает угрозы или тщательно ее игнорирует, и напряжение между ними, копившееся месяцами, плавно сходит на нет. Илья первым встает рядом на узком балконе и делает приглашающий жест ладонью. Наполеон борется с желанием ущипнуть себя.       — Здесь есть какой-то подвох?       Илья качает головой.       — Нет, — он отпивает немного, и Наполеон считывает по глазам, по дергающемуся уголку рта: сейчас что-то должно случиться. Но что? И насколько это "что" опасно для него, Соло? — Я просто не люблю играть по твоим правилам, Ковбой.       Звучит как обвинение. Наполеон хмурит брови, прикасаясь губами к холодным граням бокала, и неотрывно следит за размеренными движениями Ильи. Никакой торопливости, никакого напора. Ничего, что так на него похоже. В мозгу отчаянно бьется мысль о том, что это засада.       Наполеон подбирается — а потом застывает, как маленький зверек, когда большая рука ложится ему на загривок.       Сил хватает на короткое:       — О чем ты вообще? — и, о боги, он чувствует себя напуганным, взбудораженным, откровенно возбужденным.       И это определенно ненормально. За спиной веселятся коллеги, а они просто вышли выпить виски, и в этом не может, не должно быть скрытого дна. Но Илья наклоняется ближе. Его дыхание обжигает шею.       — О методах, — Илья задерживает дыхание и выдает на шепоте: — флирта. Твои слишком прямые и грубые, Ковбой. Не люблю такие.       Наполеон хочет хихикнуть ему в ответ: мол, а вот эта ладонь, не дающая уйти с траектории, это не грубо? Но мысли тают, стоит только Илье посмотреть на него как-то по-особому — трогательно, с пиететом.       В горле тут же пересыхает. И он готов слушать, не перебивая.       — Мне нравится действовать нежнее, — заканчивает Илья.       А потом прикасается ласково губами к губам. Ласково, почти девственно. Но так однозначно — даже при всем желании его поступок никак не оправдать. Наполеон чувствует себя выбитым из колеи и счастливым, будто бы ему дали карт-бланш на веселье.       Кажется, ему даже нравится неожиданность в характере Ильи. Наверное, он мог бы сказать, что это придает некую изюминку их отно...       Во рту оказывается чужой язык, и мысли окончательно покидают сознание. Ну и ладно. Без них удобнее.