Твои, мои, наши демоны

      Леон не затыкается. Ни на час, ни на миг. Он, блять, как большая напыщенная сорока: тащит в седельную сумку блестяшки и не перестает трещать. А еще иногда бренчит на лютне так, что сводит скулы.       На исходе второго дня Илье хочется забить его до смерти палкой. Впрочем, чародейка предупреждала, что с новым попутчиком будет тяжело. И какого дьявола он согласился?       Леон улыбается, когда они спешиваются у небольшого озерца в зарослях. Пристально оглядывает место ночлега. Выжидающе косится на Илью.       — Чего пригорюнился, Медведь? — его слова другим людям медом в уши, но у Ильи от желания подраться чешутся руки.       Он думает: Школа могла бы им гордиться. Который раз без убийства этой тараторки — словно личный рекорд. И как только чародейка смогла уговорить взять его в путь? Настоящая магия, чертов морок.       Какие-то особые силы (и чуть-чуть самоуверенной наглости самого Леона).       — Не ответишь, ведьмак? — допытывается Леон, а у самого в глазах пляшут демоны.       Знает ведь, что ходит по тонкой грани. Знает ведь — до рукоприкладства секунда-другая. Но все равно дразнит. Напрашивается. Буквально лезет под ладонь.       И зачем только надо?       Илья рыкает:       — Отвяжись, менестрель, — но это, очевидно, не работает.       Леон садится рядом, помогает развести огонь. В дороге или бою от него мало пользы, только верещит и путается под ногами, но в быту, Илье приходится признать, он неплох. Спокойно охотится на зверя. Без лишних фи латает дырки в рубахах. Варит вполне сносную похлебку.       Вот бы еще побольше молчал.       Тонкие ветки счастливо трещат, посылая в небо снопы ярких искр. На поляне промозгло холодно, почти сыро. Они достают ветхие одеяла, и каждый невпопад рассуждает: только бы переждать эту ночь. Только бы дотерпеть до утра — столица не за горами, а там уже чародейка разомкнет их нетленную пару. Станет третьей. Убережет от резни. Поможет отыскать девчонку и артефакт, поделивший пополам две страны.       Она закончит начатый когда-то давно путь.       Илья ждет встречи с ней, словно чуда. А Леон... А что Леон? Он кутается в одеяло сразу после того, как вычищает до дна миску. Тянется за лютней.       — Еще одна песня, — низким голосом предупреждает Илья, — и я засуну ее тебе знаешь куда?       Он успел наслушаться вдоволь. И про сиськи эльфиек, и про борзых баронов. И про королеву — ха, кто бы сомневался, что Леон почтенную даму обойдет стороной. И даже про свой зад — согласно Леону "ничего такой, подтянутый, сносный".       Еще одна песенка — и Илья не сможет ручаться ни за слова, ни за поступки. Кровь закипит, перекрывая доступ мыслей к голове. И от менестреля не останется даже вышитой золотой нитью рубахи.       Но Леон улыбается — снова. Он вообще похож на здорового умного кота; в темноте плотоядно поблескивают хищные глаза. Пальцы правой руки перебирают на пробу струны.       Илья скрипит зубами. Думает: угрозу стоит повторить. Доходчиво. Медленно. Грозно.       Леон наклоняется вперед над костром.       Его губы опасно блестят, пока он громким веселым шепотом уточняет:       — Без понятия, Медведь. Но звучит интригующе. Куда засунешь? А туда можно что-то, м, кроме лютни?       Илья убеждает себя: это провокация. Провокация чистой воды. Такие как Леон, сыновья знатных лордов и дворовых шлюх, прожигают жизнь без остатка. У них смрад и хитрость бегут по сплетенью жил, им с кем спать совершенно неважно. Кривая дорожка — милее честной судьбы. В голове — белый шум, бордовые всполохи-пятна.       Язык — грязнее канавы.       Илья убеждает себя: вестись нельзя. В столице их поджидает чародейка, и он дал ей слово: ни разу, ни пальцем. Ни за что.       Работа важнее личного. Кодекс не писан, но не нарушаем. Он не может. Не должен. Леон — сорока, болтун — только злит. Если он тряхнет его за плечи и припечатает сейчас поцелуем, это ничего не изменит.       Совсем-совсем ничего.       — Что, Медведь, — губы кривятся призывной "о", и в свете пламени это почти что красиво. Внутри Ильи поднимается давно забытое, забитое, человеческое: — Струхнул? Или не понял?       Илья открывает рот. Закрывает. Вгрызается зубами в мокрую мягкую кожу щеки. У них почти под носом столица, не расседланы и не напоены кони. Да и костер затухает с боков.       Стоит, нужно отвлечься.       Леон пробегается рукою по струнам. Берет ноту — высокую, на разрыв. Илья фыркает: это край, это слишком.       Леон косится со злорадным любопытством. Почти уверен в победе, гад.       — Ну же, — подначивает, будто невзначай подначивает. Мальчики как он, наверное, не против заполучить ведьмака к прочим постельным трофеям. Но тут жестко. Тут — чертовски дикий лес. Да и в их отношениях романтики явно не хватает места. — Кто-то из нас сдохнет быстрее, чем мы почувствуем что-то друг к другу, разве не так?       Илья склоняет голову набок. Верно. Жизнь на Континенте — это не игрушка. Это острый нож, и когда он вскроет горло, вспорет брюхо или выпустит внутренности погулять — хороший вопрос. Хороший настолько, что до сих пор без ответа.       Илья вынимает из наспинных ножен мечи. Тянется вперед, взвесив риски. Впивается пальцами в изогнутый гриф лютни.       Дрянная деревяшка. Сколько бед, сколько проблем. Целый лишний менестрель в запасе.       Чертов лишний менестрель.       Леон посмеивается одобрительно, колко, когда он языком прочерчивает дорожку от скулы до уголка губ. И умело ловит губы в захват.       У них завтра — новый рассвет, столица. У них завтра — узкое чародейкино лицо и чрезвычайно умные темные глаза. У них завтра — новый спор, новый бой и длинной чередой новые твари. Страшные твари. Твари, способные убить за секунду.       У них завтра — жизнь-ставка, жизнь-сплошная-борьба.       Но все это — завтра.       А для Ильи существует пока только "сейчас".