Look into my eyes

Джинни нервно тыкает вилкой в пару овощей, одиноко лежащих на тарелке. Аппетита как не было, так и нет, остаётся только механически изображать жевательные движения. Сраная бессонная ночь. Фреда нет четыре дня. Без него до обидного размывается смысл всего, что она уже успела натворить, но упорно продолжает ходить в Выручай-комнату она не прекращает. Теперь уже не только ради встреч с братом, ведь правда? Стабильно отказывается признавать эту необходимость, а больное полуразрушенное сознание больше не может контролировать тело. Теперь встречи, склеивающие разбитое сердце заново, сменяются на жуткие образы, а порой кажется, что просачиваются сквозь забытье и происходят наяву. Как ещё объяснить уже вполне реальную боль в какой-нибудь части тела, содранной или покалеченной во «сне»? Джинни снова скрипит по тарелке ножом. Джинни понятия не имеет, в каком она дерьме. Она уничтожает. И мозг и тело, так самозабвенно и отчаянно, с оттенком мазохистского удовольствия, что снова становится страшно. Накануне дробит костяшки на левой руке, приходится потратить целый час, залечивая раны. В этом есть и нечто отрезвляющее — боль теперь сопровождает, приводит в чувства, даёт понять, что ещё жива. Это ненормально, она не этого хотела. А чего тогда хотела? Чего ждала, начиная все это безумие? Вот и все. Вот и поделом. Напротив Рон запихивает в рот очередной кусок персиковой запеканки, и это вызывает у Джинни неожиданный приступ тошноты. Рядом с ним сидит Гермиона, увлеченно доказывая важность изменений в программе трансфигурации Падме и самой Джиневре, но первая, очевидно, слушает намного внимательнее. Чуть дальше за столом Парвати ведет охуительно бессмысленные беседы с Мэдисон, а Гарри Поттер сегодня даже меньше обычного сверлит её взглядом. Ничего особенного в этом утре, всё даже как-то хорошо. Только вот голова меньше не раскалывается, и ноющая боль во всем теле снова вгоняет в дрожь. Нет. Ничего больше не будет хорошо, как они не понимают? Почему они так себя ведут? Они не имеют права так быстро забыть. Она же не забыла? Неужели только она? Настолько удивительная способность загонять себя в тупик, что не у каждого она есть. Джинни Уизли справляется с этим на ура. И пусть, что глупо. Пальцы начинают дрожать и, будто поправив рукава джемпера, она вытаскивает из правого кармана небольшой флакон. В глазах на секунду темнеет, и спасение в склянке чуть не выскальзывает на пол. — Джинни, у тебя все хорошо? Ты слушаешь? Холодный голос Грейнджер отрезвляет не хуже ведра воды, вылитого прямо на голову. — Да, Герм. Просто устала. Такая избитая фраза, повторяемая по десять раз на дню. И никто не замечает. И Рон продолжает жевать, и Гарри продолжает сверлить, и Гермиона, как всегда, продолжает верить, отводя глаза в сторону. Никто в упор не видит неестественной бледности, плохо замазанной дешевой косметикой, не видит похудевшего лица когда-то подруги. Ну нет, не подруги. Нет теперь у неё подруг. И друзей тоже нет. И никого нет, кроме пакета с белым порошком, тщательно спрятанного в матрасе. Какая-то пакость в голове снова ударяет по вискам изнутри, так что снова начинает мутить, и Джин торопится выплеснуть содержимое прозрачной колбочки в свой стакан тыквенного сока. Опрокинув его в себя, она почти закатывает глаза от облегчения: по телу наконец растекается спокойствие, ломота в костях немного унимается, а взгляд даже может сфокусироваться на одной точке. И на том спасибо. Вы не подумайте, говорит она себе, и не взыщите: пробраться в лечебницу — вынужденная мера. Ей просто очень нужно было, чтобы стало легче, чтобы крыло не так больно, и тянущая нужда глохла хотя бы на несколько часов, хотя бы по вечерам. Восстанавливающие зелья из больницы святого Мунго? Никто не гарантировал что они помогут, но помогли. И подсадили снова: теперь невозможно обходиться без них больше пяти-шести часов. По их истечении наступает пиздец, вчера проверяла. «Без чего еще ты не можешь обходиться, бестолочь? Ты знаешь.» Гребаная наркоманка. Джинни не по себе. Её лечебных запасов должно хватить на неделю, и до этого времени нужно раздобыть ещё. Когда последний палец перестаёт слишком явно трястись, она пугливо осматривается по сторонам, убеждаясь, что её маленькая махинация осталась незамеченной. Все занимаются своими делами. Всё хорошо. Но беспорядочно шаря по большому залу Хогвартса, она вдруг замирает, встречаясь взглядом с асфальтовыми глазами, заглядывающими под кожу. Вздрагивает и бледнеет, если можно сделаться ещё более бледной, и пытается сразу взять себя в руки, чисто по-гриффиндорски задирая нос вверх. Сука. Он видел. Он опять все видел. Воспоминания о прошлом разговоре неприятным эхом отдаются в голове, и, кажется, Малфой и правда все видел: и флакон, и взгляд запуганного зверя, который до последнего гордо вскидывает нос в своём немом неповиновении. Левый уголок его губ ползёт вверх, в немом подтверждении догадки, придавая лицу все более надменное выражение. Слизеринский принц прямо на глазах склеивает недостающие кусочки пазла. «Так вот, как ты держишься, Уизли.» — написано на этом лице. Драко ухмыляется. Джинни едва дышит. Он знает, знает и злорадствует. Джин шепчет что-то про уборную и подскакивает со своего места, полностью игнорируемая остальными гриффиндорцами. Никто не видит слёз, выступивших на глазах, как не видят и белую макушку, исчезнувшую из общего зала вслед за рыжей копной.

***

— Какого хера? Джинни хватает за воротник, как только Мафой заворачивает за угол в тёмный безлюдный коридор вслед за ней. Он ощущает, как в горло упирается что-то, отдалённо напоминающее кончик палочки, а затем поднимает взгляд. Картина маслом: Джиневра Уизли прижимает к стене, больно надавливая палочкой на глотку. В её глазах блеск от слёз, но вот решимости явно не занимать. Он тянется было за своим оружием, но останавливает женский гортанный рык. — Только дёрнись, Хорек, и пожалеешь. Говорит уверенно, как только может, а может она сейчас не очень-то много. Ей вот совсем очевидно плохо, а храбрится, словно только что выиграла либо матч по квиддичу, либо Вторую Магическую. — Аккуратней, Уизли, это необязательно. — С такими, как ты, можно общаться только с палочкой наготове. И в подкреплении своей угрозы, она сжимает её крепче. — С какими «такими», Уизли? Драко намеренно делает вид, что не понял, готовясь услышать неприятный ответ, а сам прикидывает, серьезно ли она решила поиграть в угрозы. — С Пожирателями, — Джиневра произносит это с такой неподдельной ненавистью, что на секунду становится не по себе, — с убийцами. — Убери палочку, Уизли, по-хорошему убери. Малфой вроде бы остаётся спокойным, у него даже получается смешок подавить. — Или что? Джиневра едва успевает договорить, как бледная рука ловко перехватывает палочку, направляя её на хозяйку. Она настолько несобрана, настолько слаба, что проделать этот трюк не составляет никакого труда, и от этого расплакаться хочет ещё сильнее. Малфой наводит палочку прямо на неё и Джиневра не замечает, как он на секунду в лице меняется и вздрагивает, будто увидел призрака. Джинни уже прощается с жизнью, в этом есть даже что-то освобождающее. Смерти она не боится — там её ждут. Там он её всегда ждёт. Но Малфой только вздыхает, кажется задумывается, и протягивает орудие обратно рукоятью вперёд. Она молниеносно выхватывает свою палочку, убирая в карман, но если в руках больше опасности нет, в глазах только она и осталась. — Теперь, думаю, можно поговорить. Он снова смотрит без эмоций, и Джин вдруг становится завидно: свои-то собственные порывы она так и не научилась держать под контролем. Вдалеке слышатся первые разговоры со стороны большого зала — время завтрака почти прошло. — Следишь за мной? Что тебе надо? Джинни повышает голос для убедительности, но Малфой бесцеремонно жмёт ладонь к губам. — Ш-ш, Уизли, или ты хочешь, чтобы я погромче озвучил всей школе твои проблемы? Он общается размеренно, без привычной жёлчи в голосе, и чуть растягивает гласные. Джиневра пытается убрать руку со своего рта, но надо было ещё с первого раза запомнить, что он сильнее. Она снова с удивлением обнаруживает, какой рохлей, оказывается, стала. Наблюдая за её напрасными брыканиями, Малфой еле удерживается, чтобы не рассмеяться. — Я уберу руку, не смей орать. По спине Джин бежит холодок. Она злобно смотрит перед собой, но не остаётся ничего, кроме как кивнуть, снова чувствуя липкую тень страха и полной беспомощности. Слово Малфой держит, убирает ладонь и даже отходит на расстояние трёх шагов, словно она больна чем-то заразным. И повисает тишина: но не та, неловкая и до забавного нелепая, а другая — когда со вкусом безволия и горькой правды. «Уизли, ну и чего пялишься?» Не зря ведь она подловила его, когда он хотел её догнать, правда? Все верно, он хотел догнать. Этот неожиданный выпад Уизли сбивает с мысли, Драко ведь намеревается поговорить, если ультиматум можно считать разговором. Малфой-младший не собирается больше наблюдать, он хочет ответов, хочет эмоций и информации. «Хлеба и зрелищ!» — мелькает в голове, но он осекается раньше, чем уголок губ успевает поползти вверх. Непривычное слово из десяти букв, портящее всю картину. Искупление. Засунув аристократскую гордость подальше в зад и ещё раз кидая взгляд на бледное лицо, обрамлённое огненным водопадом волос, Драко решает нарушить молчание. — У меня есть к тебе дело, Уизли. Я знаю, ты чем-то балуешься, — он делает ударение на последнее слово, лукаво сощурив глаза, — Я, как староста школы, обязан вмешаться. Джинни опять страшно, но теперь масштабы дерьма приобретают хотя бы мнимую форму. — Если тебе привиделось, держи фантазии при себе. — Уизли уже пытается уйти, когда белый рукав с манжетом преграждает ей путь. — Держись от меня подальше! Но подальше не получается, не получается даже на шаг. — Дай пройти. Джинни злобно шипит, понимая свою уязвимость. Жаль, что кроме огрызков былого гнева ей ничего не остаётся. Малфой только кончиком рта улыбается, не убирая руки. — Да какого хера ты хочешь от меня?! Теперь Драко все же не сдерживает ухмылки. «Помочь тебе, придурошная. Помогу тебе — прощу себя. Всё честно». — Информацию. Джиневра ненавидящим взглядом смотрит прямо напротив. И думает, что они у него, оказывается, серые. Тёмно-тёмно серые, как тучи, из которых появлялись Пожиратели Смерти. — Круциатус не хочешь? — Я сейчас пойду к Поттеру и недвусмысленно намекну на неадекватное состояние его подружки, — Драко снижает тон, — Особенно посоветую ему взглянуть на твои руки. Он кивает в сторону её левого предплечья, теперь всегда закрытого тканью водолазок и рубашек, и Джинни невольно поправляет рукав. Шантаж, ну разумеется. Вот теперь она узнаёт прежнего Малфоя. Не того, что не стал язвить в классе, и не того, что вытащил её с урока и пледом жалостливо укрыл. Нет. Того самого, что следил за ней и думал, как извлечь выгоду из её положения: может просто поглумиться, может сдать с потрохами, когда всё выведает. Он ведь не изменился совсем. — Потом, — неспеша продолжает Драко, не замечая этой проносящейся перед карими глазами рефлексии, — ты окажешься в очень незавидном положении, так что даже такой джентльмен, как я, не сможет вытащить тебя из этого дерьма, — последнюю фразу он произносит, чуть ли не сияя, а Джинни снова бесится от собственной слабости. Сука, сука! Почему из всех людей в мире, которые могли узнать её тайну, фортуна выбрала самого гнусного? — Думай быстрее, Уизли, — Драко делает ещё шаг к ней и нос Джиневры улавливает едва заметный запах мелиссы и льда... да, ей так кажется. Если бы лёд имел запах, он пах бы Драко Малфоем. Раз он хочет знать, пусть знает. Врать, видимо, нет никакого смысла, и неожиданно для себя Джинни не чувствует в эту секунду страха, только волнение. Это ведь так непонятно, чуждо и за гранью возможного — рассказать кому-то, не выдроченными дежурными фразами поговорить хоть с кем-нибудь. Но рассказать, Малфою? Хотя не Поттеру же, в самом деле. Не Поттер помог четыре дня назад. Конечно же, это бред. Полнейший и бесповоротный, но очень логичный. — Что ты хочешь знать? — Джинни нервно теребит край мантии, заканчивая занимательную внутреннюю дискуссию, и с вызовом вскидывая подбородок. — Всё. Малфой отвечает ей тоном, не терпящим возражений — Я хочу знать всё. — Скотина, — неожиданно смело для самой себя, Джин возвращает ровный, не дрожащий голос: — В одиннадцать на Астрономической башне. Не опоздай. Она бросает на него последний уничтожающий взгляд через плечо и спешит подальше. Оставшийся день проходит в попытках совладать с головной болью, параллельно выкидывая все мысли о предстоящем... диалоге, допросе? «Я хочу знать всё», — пульсирует в голове и рвёт ещё не отмершие клетки мозга. Она сглупила? Да, она определённо самая конченая идиотка на свете. Может стоило стереть ему память еще тогда, в Выручай-Комнате. И себе заодно. Чёрт возьми, почему ей сейчас вдруг странно, непривычно, но совсем не страшно? Потому что есть вещи пострашнее. Иногда Джинни правда кажется, что она перестаёт чувствовать. Клише, но она правда не может вспомнить, когда в последний раз испытывала нечто похожее на счастье или радость, когда ходила уверенной, не шаркающей походкой, когда улыбалась или тревожилась. Может быть минуты, проведенные с Фредом — то, за что она платит частицами самой себя? В каком-то извращенном смысле даже хорошо, что уходят чувства. Вместе с ними ощутимо остывает презрение к самой себе. И может поэтому так остра потребность прыгнуть с головой в неизвестность, поэтому она не отказывается ни через час, ни к концу дня, не бежит из страны, и не разыскивает Малфоя раньше времени, чтобы бросить непростительное. Может впервые за пять месяцев — выслушают. Плевать, чем она рискует, плевать, что Малфой преследует какую-то цель. По-хуй. Она сделает это для себя. Вдруг, там внутри что-то ещё цело. И суета Хогвартса уже не раздражает, пока Джинни тенью бродит по коридорам, от одного кабинета к другому, думая о том, как снова уединится в своей ночной обители и встретит Фреда. Она отчего-то уверена: сегодня он обязательно придет, он перестанет злиться. Не важно, каким образом. Нужно просто закончить разговор с Малфоем до двенадцати. Нельзя заставлять брата ждать ни минуты.

***

В общей гостиной царит полумрак, а в воздухе до сих пор стоит запах дорогого алкоголя и чересчур сладкого парфюма, хотя Пэнс прошла мимо уже минут тридцать назад. На большом кожаном диване сейчас только двое: принц и главный сокольничий. — Ещё? — Блейз усмехается, глядя на пустой стакан напротив. Драко отрицательно качает головой: — У меня сегодня важная встреча, Забини. — Твою «встречу» зовут не Астория? Пэнс сказала, что сегодня она не ночевала в подземельях. — Даже не знаю, что тебе ответить, — Драко слегка поднимает уголки губ, — я её понимаю: была бы возможность, я бы вообще тут не ночевал, у меня в башне гораздо комфортнее. — Ну да, и кровать, наверно, не скрипит? Я одного не могу понять, у тебя должна быть куча дел как у старосты. Вы трахаетесь в перерывах между твоими обязанностями? — Во время. Малфой грохает стакан рядом с бутылкой огневиски, и в этот момент рукав на протянутой руке предательски задирается, оголяя предплечье. Побледневшая чёрная клякса моментально ловит блейзовы зрачки. — Все ещё прячешь? Уже более серьёзным тоном спрашивает Забини, видя, как Малфой морщится и спешит поправить ткань. — Ты бы тоже прятал. Эта хреновина совсем неэстетично смотрится. — Я тебя не первый день знаю, — Забини впечатывается взглядом чуть ли не в душу, умеет же засранец, — ты прекрасно понял, о чем я. Но Малфой упрямо молчит, до последнего выдерживая паузу. Спустя минуту прожигания дыр в друг друге, всё-таки не выдерживает. — Да, ясно? — серые глаза делаются будто темнее. Интересно, что это сейчас в них? Стыд ли? — Мерлин тебя подери, Малфой, каждый раз одно и то же. Ты никого не убивал. — Почти убил. — Но не убил же, в самом деле! — Блейз вскрикивает. Он всегда возмущается так искренне, что у Драко едва заметно щемит в груди. Ему наливают полный стакан огневиски в качестве подтверждения непомерному негодованию. — Пей, Малфой, ты хуже бабы. Как ни странно, бывший Пожиратель Смерти, а ныне просто параноик, послушно подчиняется и выпивает всё до дна. — Лучше? — Нормально. Драко морщится и смотрит на часы. Пора. Это осознание невероятно поднимает расположение духа. Хочет Уизлетта того или нет — ей придется всё-всё рассказать. В конце концов, он действительно хочет помочь, ну наверное. В попытке найти ответы на этот вопрос, Малфой поднимается с дивана и, кивнув Забини, уже простукивает каблуками туфлей к выходу. — Заходи почаще, у меня колоссальные запасы огневиски, специально для лечения твоих экзистенциальных кризисов, — бросает Блейз ему вслед. — Я знаю. На половину я скидывался.