Look into my eyes

Без пяти одиннадцать Джинни выходит из спальни девочек, набросив чёрную толстовку с большими карманами. В один из них удобно помещается бесценный свёрток, и уже одно это внушает крохи спокойствия. Возвращаться в спальню за «средством» около полуночи неразумно: едва ли кому-то приспичит подольше посидеть за уроками, но вдруг. И чем она объяснит очередной уход? Нет. Все точно нужно взять с собой. И точно не потому, что шелест полиэтилета греет внутренности лучше, чем согревающее заклятье. Спускаясь по лестницам, Джинни вздрагивает то ли от сквозняка, то ли от потерянной вмиг уверенности, пять минут назад бегущей по венам. Или что там у неё по венам бежит. В коридорах гуляет ветер, и с первых секунд пробивает крупная дрожь, было бы ещё до этого дело. Ускорив шаг, она уже почти заворачивает за угол, но моментально отшатывается назад: совсем близко за поворотом слышатся шаги и тихие голоса из глубины прохода. — Говорю тебе, что-то не так. Этот голос узнаётся из тысячи. — Успокойся, Гарри. — Гермиона останавливается в трёх метрах от того закоулка, за которым прямо сейчас Джин старается даже не дышать, — Ты все ещё думаешь об этом? Если за этим увязался за мной, лучше иди спать. — Ты её вообще видела? Как ты не замечаешь? Джин вздрагивает, но теперь точно не от холода. «Неужели увидели? Неужели впервые за столько времени кто-то заметил?» — Мы все изменились, нам всем до сих пор больно. Джин тяжелее других пережила уход Фреда, ты же знаешь. Дай время. Джинни выдыхает и горько усмехается. Её проблемы, похоже, неподдельно волнуют только двух людей — придурка-героя и эгоистичного слизеринского засранца. Прекрасно и восхитительно. — Я говорил, что она сказала мне тогда, Герм? Что не чувствует ничего. Ко мне не чувствует, понимаешь? В голосе избранного такая горечь, что на секунду даже становится его жаль. Но это только на секунду. — Чувства могли пройти, так бывает. Это нормально, — в полной тишине слышно, как Гермиона обречённо вздыхает, — Мне кажется, она до сих пор обижена на нас. Мы бросили её, когда ушли искать крестражи. Сейчас главное не засмеяться истерично на весь коридор. — Но я не взял её, чтобы защитить, — возмущенный тон раздаётся слишком близко, и Джин сильнее прижимается к стене, мечтая прямо сейчас слиться с ней полностью. — Не ври хотя бы себе, Гарри. Джин одна из сильнейших волшебниц Хогвартса, она бы смогла себя защитить. И ты это знаешь. Джинни старается прислушаться ещё внимательнее, но повисает недолгое молчание. — Мерлин, да ты и нас с Роном сперва не хотел брать. Думал что мы будем мешать, — Гермиона говорит это медленно, словно пытается сделать смысл еще доходчивее, — А теперь принимаешь свое банальное чувство вины за любовь. Джин удивляется неожиданно забавной мысли — она согласна. Но Гарри абсолютно намеренно пропускает все слова мимо ушей. — Я так зол, Гермиона, ты бы знала. До Джинни доносится громкое и частое дыхание, а затем громкий удар кулака по стене разрезает треск фетилей в факелах. — Ты что творишь?! — Я что, блять, не заслужил? Я не заслужил? — голос переходит в крик, и Джин может только рот закрыть рукой, — Я хочу ненавидеть её, понимаешь? Не могу, но хочу! Почему она со мной так? Эти слова отчего-то так сильно ранят, и почти ощутимо вонзают иголки в руки. Почему так обидно? Она ведь по уши в дерьме. Она пыталась — и ждать, и любить. Често пыталась. А теперь... Теперь она не обязана уважать чужие чувства. Её собственные никто не уважал. На смену обиде вдруг приходит злость. Как он вообще смеет её в чём-то упрекать, Мальчик-Который-Не-Видит-Дальше-Собственного-Носа. Она почти сваливается в непрошенные слёзы, но вовремя нащупывает руками полиэтиленовый свёрток в кармане кофты. Соль отступает с глаз. Все хорошо. Скоро все будет хорошо. «Хреновы твои дела, Уизли», — почему-то эта колкая фраза звучит в её голове голосом Драко Малфоя. — Гарри, успокойся! Судя по звуку, Гермиона даёт легкий отрезвляющий подзатыльник. Проходит несколько секунд, прежде чем Джинни стышит тихое «прости», сказанное кем-то из этих двоих. — У тебя-то всё нормально? — отдышавшись и, кажется, придя в себя, спрашивает Гарри уже в сильно более спокойной манере, насколко позволяет различить сквозняк, — Ты у нас живёшь через стенку с Хорьком. — Скорее через лестничный пролет. Лучше, чем могло быть, — шаги перемещаются ближе, и теперь не нужно даже напрягаться, чтобы разобрать слова, — Он почти исправно выполняет обязанности, не оскорбляет. Знаешь, если бы не его... гостьи, было бы совсем славно. Спасает заглушающее. Гарри наигранно фыркает. — Зря ты так. Я однажды бросила взгляд на его Метку, после этого он ни разу не вышел из своей комнаты в вещах, не прикрывающих руки, — Гермиона говорит с неопределенно-увлечённой интонацией, словно ей действительно приятнее обсудить Драко Малфоя, чем неудавшийся роман своих лучших друзей. — Я думаю, ему стыдно и... тошно от самого себя. Джин моргает пару раз, прежде чем осознать. Может, не так уж и мимо били её колкости все это время. Вот и твоё слабое место, Малфой. А как же надменный и гордый взгляд? — Он никогда не изменится, Гермиона, — бескомпромиссно произносит Гарри, прежде чем голос становится тише, — Прости меня ещё раз, это всё от недосыпа. Пойдём, твой ночной обход явно можно заканчивать. Тут никого. Джин бесшумно отходит от угла и снова плотно, как только может, вжимается в стену. За три метра от неё проходят двое, и воздух едва заметно колышет выбившуюся из-за уха прядь, когда они скрываются за противоположным поворотом. Наконец-то можно дышать. Месиво вместо мыслей едва не вытесняет причину, по которой она вообще пошла этим путём. Она спешит вперёд к Астрономической башне, периодически останавливаясь, чтобы перевести дух. Сердце бешено колотится, но слава Мерлину, отдышка накрывает только к середине дороги. Спустя несколько минут она почти на месте — стоит у входа, почему-то не решаясь открыть дверь. Так и продолжила бы сверлить взглядом замок, если бы не что-то похожее на «долго еще будешь мяться?», донёсшееся сверху. — Алаомора! Замок щелкает, и Джин уверенно отодвигает железную решетку. Малфой, конечно же, ждёт: стоит непринужденно, облокотившись на перила, и с интересом вглядывается в густую беззвездную ночь. Джинни не понимает, как он не мёрзнет в своей тонкой и вечно белой рубашке. Даже если мёрзнет, виду не подаёт. — Зачем было снова запирать, раз зашел? — Джинни хмурится от недовольства и старается ощетиниться прямо с первых секунд, чтобы звучать не так жалко. — Не знал, на сколько ты опоздаешь. Решил перестраховаться на случай, если Грейнджер решит шариться здесь, — Малфой медленно разворачивается и отходит от перил, всем своим видом демонстрируя титаническое спокойствие. Джинни хочется так же, но она не в силах. — Ты ведь и сам староста. Отправил бы к чёрту. — Не знал, что ты такая грубая со своими... — Мы не друзья, — перебивает Джин, и уверенно сводит брови. В ответ ей возвращают ничего не выражающую полуулыбку. — Ну разумеется, иначе ты не стояла бы здесь. И правда. Не стояла бы. Сказать совершенно нечего, когда ужасающее прозрение врывается в её голову: это то самое место. Он прямо здесь чуть не убил человека. Страшно ли ей, что он почти-убийца? Почти-страшно. Потому что, а сколько непростительных она сама пустила в ту ночь? — Не стой столбом, Уизли. Тебя ждёт долгий разговор. Малфой кивает на небольшую лавочку недалёко от перил, словно снизошел до разрешения, и опускается на правую половину. Младшая Уизли, сама не понимая почему, следует к нему. Но не садится. — Я постою. Джин пытается изо всех сил держать дистанцию, достаточную для того, чтобы она скрылась за дверью раньше, чем преступник сможет догнать и разделаться. Предусмотрительность — пункт номер один в длинном списке строгих правил Отряда Дамблдора в прошлом году. Старые привычки притупляются, но не забываются. Она настораживается, когда длинные пальцы достают из кармана брюк прозрачную склянку с жидкостью. — Дело твоё. Выпей. Джинни непроизвольно делает шаг назад. — Что это? В последнее время в её жизни много странных веществ. Слишком. — Veritaserum. Только и всего. Джиневра широко распахивает глаза и непонимающе пялится на собеседника. Он что, издевается? — Я... — вся храбрость куда-то улетучивается, стоит открыть рот. — Я... не стану. — Как знаешь, Уизли. Только, помнится, у нас уговор. Если ты не соблюдаешь его условия, то зачем мне? Малфой явно наслаждается моментом. Не так уж и хотелось её пугать, но раз уж он собирается разузнать всё, то любые средства хороши. Но Джинни неожиданно резко срывается прочь, и даже успевает дернуть ручку двери. А открыв её, почему-то останавливается. «Какой смысл в том, что ты убежишь, Джинни?» Никому не видно, но в голове под медными волосами уже во всю вспыхивают образы всех ночных кошмаров. Бесчисленные презрительные взгляды, бесконечные ночи в пустой надежде ещё раз увидеть Фреда. Тихое «позор», вылетающее изо рта Молли после раскрытия страшной тайны. Джинни закрывает дверь, возвращаясь к перилам. При мысли о том, как нелепо она только что выглядела, выходит только вздохнуть, понимая, что серые глаза внимательно ловят каждый её жест. Погода портится к ночи и её обдаёт холодным ветром. — Это была вся программа или ещё чего вытворишь? — наигранно зевая, спрашивает Малфой, повторно протягивая ей склянку с зельем. Джинни не понимает. Его, себя, вообще ничего не понимает. Остаться страшно, уйти — тоже. «Почему ты так странно себя ведёшь, Малфой?»

«Почему ты вообще пришла, Уизли?»

— Я итак не солгу. Джинни пытается неуверенно солгать. Значит, всё-таки идиотка. — Не бойся, Уизли, я благородно сохраню твою тайну, — Малфой улыбается, а мешанина из собственных импульсивных порывов делает Джинни очень мерзко в эту самую секунду. — Джентльмен, — Джиневра находится с тем, чтобы вовремя и к месту закатить глаза, — Я не выпью, пока ты не ответишь, зачем тебе всё это. — Я любознательный. Хочу знать всё про всех. — Малфой. Он в ответ только щурится, а затем подается чуть ближе: — Без проблем, Уизли. Я хочу узнать, что творится в твоей придурошной голове. Я наблюдал. Насколько же ты класть хотела на собственную жизнь, раз начала колоться какой-то херней, — он снова смотрит на тонкие руки, тонущие в объемной кофте, — Получила нормальный ответ?

«Так нахуя ты тогда здесь, Уизли? Думала, я шучу?»

«Мерлин, Малфой, зачем ты полез в мою жизнь?» — Подавись. Джиневра неожиданно даже для себя выхватывает пузырёк и опрокидывает в себя безвкусную жидкость. Затем выжидающе смотрит на Малфоя. Он победоносно ухмыляется: теперь есть чуть больше часа. В дурной гриффиндорской голове всё наполняется туманом, мысли путаются, хотя на контрасте с последними несколькими минутами — не то чтобы есть разница. А потом происходит ещё что-то. Что-то ушедшее, угасшее и давно не режущее душу, валится разрушительным потоком прямо с неба. Что-то очень похожее на невыплаканное за несколько месяцев. Невыплаканное искренне, потому на трезвую голову. Она хватается за перила, чтобы не упасть, и на глазах наворачиваются слезы. — Не отравил? — Малфой иронично смотрит, но ничего не предпринимает. — Нет. Это вырывается... быстро. Даже не задумываясь над словом, словно кто-то завладел языком. «Сука!» — успевает промелькнуть в рыжей голове, прежде чем Джинни слышит свой первый вопрос. — Почему ты в таком состоянии, Уизли? Малфой переходит к сути, совсем без подготовки и жалости, очевидно стараясь выиграть себе как можно больше времени с такой откровенной собеседницей. Джиневра отчаянно пытается собрать буквы в кучу и придумать что-то, но вместо этого моментально раскрывает рот: — Побочные эффекты, — бессознательно призносит и затравленно вскидывается. Её явно нездоровое тело и еще менее здоровый дух едва ли способны сопротивляться сыворотке правды, если ей вообще можно сопротивляться. Что она там говорила раньше про масштабы дерьма? — Побочные эффекты чего? Джин не может, не хочет, и не в силах врать. Джин уже даже не понимает, если ли у неё силы жалеть, что пришла. — Наркотики. Так это называют магглы, — голос звучит ровно, но едва уловимо в её интонации ощущается нечто несобранное, словно она давно потеряла нить разговора. Драко не удивлён. Он подозревает нечто подобное с первого дня, а сам даже немного разбирается. Помнит, как на четвёртом курсе они с Ноттом и Забини уже сунули нос, куда не стоило, пока крутили косяки. Однако мозгов хватило на этих же косяках и остановиться. Ещё помнит, что прямо под кожу — серьёзнее. — Как долго ты этим... кхм... занимаешься? — Драко выпытывающе, как будто она может отвечать еще быстрее и честнее, сверлит её тяжелым взглядом, внимательно прислушиваясь. Серые глаза прожигают почти насквозь, но Джин сейчас такая размазанная, что уже не обращает внимания. — С середины лета. Драко интересно. Он отчаянно не понимает, борется она с зельем или нет, сопротивляется ли. Видимо не особо, и вот это непохоже на младшую Уизли даже сильнее, чем позорная зависимость. Вот она, та самая «бестия Гриффиндора» с пафосным прозвищем, всегда упрямая и несносная, насколько он мог видеть со стороны. Что-что, а признавать достоинства противника Слизеринцев научили.

«Раньше, Малфой. Она была такой раньше. До того, как провела год в школе под милым протекторатом Пожирателей Смерти. До того, как выжила в Битве за Хогвартс и потеряла брата.»

И Малфоя вдруг осеняет. А ведь они все её бросили. Поттер и Ко ускакали за тридевять земель, оставив Уизлетту наедине с самыми жестокими на свете людьми. Кто вообще был здесь, чтобы защитить младшенькую дочь семейства? Кто знает, что с ней делали? Ну, Малфой-то узнает. Он вдруг открывает для своей эгоистичной натуры новое чувство — похожее на сострадание. Или самые его зачатки. — Что ты пила сегодня за завтраком? — Тыквенный сок. — Блять... Что ты вылила в стакан? — он хочет добавить что-то вроде «отвечай», но вспоминает, что не понадобится. — Восстанавливающее зелье. Джиневре кажется, что она сейчас упадёт. — Так и думал, — он самодовольно ухмыляется, пока картина одна за другой обрастает недостающими частями, — Зачем тебе это, Уизли? Зачем ты колешь эту дрянь? Джинни словно водой окатывают, и она отчаянно пытается собраться. Тупит взгляд и не понимает, в чём дело. Вот к этому точно не была готова, и вот это она больше всего хочет и не хочет никому рассказывать. Но хочет или нет, даже при самом огромном желании добровольно отказалась от способности это контролировать. Джинни чувствует, как к глазам подступают очередные слезы, а губы снова предательски разомыкаются. — Чтобы видеть... — она чувствует, как соль уже во всю течёт по бледным щекам, — Чтобы говорить с ним... Пальцы начинают дрожать и Джинни кажется, что она теряет равновесие. — Чтобы говорить с кем? Джинни додумывается до единственно доступного способа отсрочить неизбежное — она закрывает рот рукой и неразборчиво выдыхает в рукав имя. Слезы стряхивает, и боится взгляд поднять. «В чем дело, малышка Джин? Тебе ведь казалось, что не боишься совсем?» И правда казалось. А теперь кажется, что проще сразу вниз по стопам бывшего директора, раз даже место подходящее. Она поднимает на Малфоя запуганный взгляд, и понимает, что он действительно злится. Злится и не понимает, на что. Поэтому ему бы сдаться, прекратить выпытывать правду, которая так тяжело даётся, но он не будет Малфоем, если не пойдёт до конца. Драко только поднимается на ноги и повторяет свой вопрос. Джинни уже открыто пятится в сторону, не переставая прижиматься к перилам, пока, наконец, не врезается спиной в каменную стену. — Уизли! — Малфой в два шага догоняет её и подходит вплотную, обхватывая руками худое и мокрое от слёз лицо, чтобы она больше не смогла закрыть рот. Жестоко? А не нужно было злить. Эти вспышки гнева возникают не часто, но если постоянно играть роль «провинившегося, но осознавшего», рано или поздно гнев вылезет наружу. А что, он ведь в её глазах Пожиратель Смерти. Разве нет? Джиневра давно дрожит всем телом. «Вот и все, девочка. Бежать некуда.» Ей вспоминаются метания по холодной зале и леденящие кровь шаги. Вспоминаются несуществующие пощёчины, после которых жгло скулы. Бежать некуда. — И с кем ты говоришь? С кем видишься? Малфой выдыхает вопросы практически в губы, и Джиневра сдаётся. Она смотрит поплывше на своего допросчика, все ещё не убравшего руки от лица, и с губ следает хриплый шепот. — С Фредом, с моим Фредди... Драко на ногах всё ещё стоит, но слабо. Просто пялится на неё и отдергивает ладони, делая шаг назад. Он не сразу понимает, долго ли стоит вот так в ожидании, пока шок минует: маленькая и поломанная, в растянутой толстовке, явно принадлежащей кому-то из её братьев, а возможно тому самому. Стоит с заплаканными глазами и трясущимися коленками, шаря руками по стене в поисках поддержки, чтобы не упасть. С полубезумно дрожащих ресниц капают слёзы. Малфою тоже нужно за что-то удержаться. Ведь под этим зельем, как известно, невозможно солгать.

***

Джинни во всю несётся по темным коридорам по давно отрепетированному маршруту. В этот момент уже даже не важно, есть ли кто-то в коридорах. Главное — спрятаться. Когда дверь Выручай-Комнаты захлопывается за ней, она сползает по стенке и зарывается лицом в большие рукава кофты, бессмысленно вытирая вновь проступавшие слезы. В голове все еще бардак, увы не лишающий воспоминаний. А забыть хочется. Сорвать с себя эти сорок минут, смыть и больше никогда не слышать ультимативного тона в ушах. «Нужно было убежать... убежать еще тогда, после слов о Фреде... чтобы больше ничего не говорить!» Только почему-то другой, не её, голос в голове до сих пор шепчет издевательски: «Но ты осталась, сползла по полу, как подбитое животное, и ждала следующего вопроса.» Почему? Потому что сил не осталось... и еще, потому что теперь легче. Впервые это новое «я» вышло за пределы собственной головы. Она почти добровольно содрала все тщательно приклеенные маски ради самого маленького шанса на понимание. И получила ли его? Джинни уверена, что нет. Но и осуждения нет. Малфой просто слушал. Гриффиндорка отрывает лоб от колен, заставляя себя встать. Голова моментально кружится, а в глазах рябит, но все это мелочи. Она пережила этот день, как пережила и сотню предыдущих, и теперь заслуживает свою награду. Кое-как она плетётся до знакомого дивана и обрушивается на него, машинально протягивая руки к аптечке. Еще немного. Ещё чуть-чуть и станет ещё легче, она же всё это не просто так, Она же ещё не совсем... — Наркоманка. «Кто это сказал?» И только собственное отражение в аптечном зеркальце не дает увильнуть. Она не смогла бы произнести этого слова даже под угрозой Авады, так что же сейчас... Так что же сейчас? Последние минуты, пока действует правда. Так тщательно отрицаемая и запихиваемая в самые дальние уголки разума. Вместе с осознанием приходит уже привычный страх. Неподдельный и неистовый, какой чувствует человек разве что перед смертью. Вместе со страхом тают все иллюзии. У неё просто нет пути назад, и нет никого, кто протянул бы соломинку. Вместе с отчаянием приходит боль, такая неестественно привычная и до омерзения приятная. А вместе с болью — нужда. И теперь Джиневра уже не сомневается, в чем именно. Пальцы нащупывают прозрачный пакет. Игла входит в кожу привычно легко.