Look into my eyes

Шаг. Другой. За ним ещё один. По спине опять бегут мурашки, а удары сердца в тишине становятся слишком громкими. Джин сильнее вжимается в каменную стену, цепляясь пальцами за воротник кофты. Он снова идет к ней, приближается. «Не открывай глаза!» — стучит в голове. Неоткрывай-неоткрывай. Близко. Так близко, что можно с ума сойти от ужаса, охватывающего естество. И вдруг: — Я соскучился. Такой мягкий и родной голос — звонким эхом в пустой холодной зале. Кажется, в помещении становится теплее. Она размыкает веки, открывая практически лишенные зрачков глаза. — Ты... Голос срывается, словно не веря, не понимая. Перед ней стоит Фред, с той же светлой улыбкой, с теми же темными глазами, в той же одежде. Джинни вдруг вспоминает, что он был одет так именно в тот день. И теперь она всегда на нём. Она неуверенно поднимается с пола, придерживаясь за каменную стену, а Фред складывает руки и только смотрит изучающе. — Я ведь не уходил, Джин. Ты меня выгнала. Она не понимает. — Я? — глаза в тысячный раз за вечер распахиваются от удивления и она ощутимо шатается, — Я никогда бы... Ни за что. Мне было так плохо, я была одна... — Будто бы в доказательство, привычная, но от этого не менее мучительная боль проходится волной по телу. Джинни до крови прикусывает сухую кожу губ. — Ты не принимала. Боялась меня. Боялась себя. Глупенькая малышка Джинни. Но теперь всё хорошо. Теперь Фред подзывает её жестом и заключает в объятия, и жгучее желание продлить это мгновение заполняет всё естество. Сохранить бы эту эйфорию, желательно навсегда. Она цепляется тонкими пальцами за испачканную в земле кофту, как за последнее, что может её спасти. Вернулся. Он вернулся! Карие глаза наполняются слезами и Джинни снова плачет, на этот раз, наверное, от какого-то извращенного счастья. Не понимает, как вообще провела почти неделю без его объятий, не понимает, как прожила хотя бы один рассвет без ощущения такого тепла. Спустя полминуты Фред отстраняет её, улыбаясь до ужасного уютно. — В прошлый раз ты пришла ко мне после того, как по неосторожности рассказала кое-что Малфою, — продолжает Фред, не снимая с лица улыбки. — Но я не... — А сегодня ты ему абсолютно всё, но я не злюсь, — он снова улыбается одними только губами. В ответ на попытку сказать что-то, он бесцеремонно прижимает палец к её рту. — Тише... Джинни подчиняется. У Фреда трескается улыбка. Опять. — Я не осуждаю, я даже благодарен. Если бы не Хорёк, ты бы не поняла главного, — брат загадочно смотрит ей в глаза, в душу, насквозь. Его голос настолько бархатный, что Джинни верит и поглощает каждое слово. Впервые в её голову не закрадываются тревожные мысли, впервые она не одергивает себя. Впервые она его совсем не боится. Фред повторяет за её мыслями. — Ты больше не боишься. Ты же просто хочешь не быть одна? Джиневра сморит, как заворожённая. Она правда не боится больше. — Хочу. Не понимает, как вообще могла его бояться. — Ты ведь давно заслужила, правда? — Заслужила, — на и без того влажных глазах наворачивается новая порция слёз. — С кем ты счастлива, Джин? Фред почти доходит до сути, и кривоватая улыбка озаряет глуповатое сейчас и очень бледное лицо грифиндорки. — С тобой. Он пытливо смотрит, как она шаг за шагом приближается к пропасти. Только кем эта ловушка расставлена? Если Фред — порождение больного разума, то, выходит, она говорит с самой собой? Сама подталкивает себя к краю. И теперь оказывается к нему настолько близко, что с первым дуновением ветра полетит вниз. — И ты хочешь...? — Что угодно, только не уходи больше... Только скажи... как. С полубезумной улыбкой Джин принимается слабо потряхивать брата за плечи, будто может ускорить получение ответа. Ей так нужен сейчас этот ответ, она умрёт, если его не получит. И правда, умрёт. Торжествующим взглядом Фред окидывает сестру и наклоняется к её уху, чтобы повторить догадку. — Ты знаешь, что нужно делать, малышка Джин, — его шепот сейчас по-особому нежный. Она знает. Всегда знала.

***

Ветер уносит в густую ночную тьму остатки тепла, и Драко пробирает до костей. Пора спускаться с этой проклятой башни, но он упорно продолжает мёрзнуть и изредка поглядывает на то место, где ещё недавно, поджав колени, плакала девчонка Уизли. Взгляд падает на дверь, за которой около получаса назад в последний раз мелькнула рыжая прядь.

«Когда она сорвалась? Когда закончила про головные боли?»

Он думал, что разговор всё прояснит. А теперь вовсе ничего не понимает. Джиневра Молли Уизли, одна из самых красивых студенток школы по версии Блейза Забини, «бестия Гриффиндора», как называют её игроки в Квиддич, любимая и бывшая? девушка Избранного Гарри Поттера. Как она до этого докатилась? Наркоманка. Настоящая. Драко узнал всё, что хотел, хотя часть информации просто подтвердила собственные догадки. Если бы отец прознал, непременно выдал бы нечто вроде «ничего лучшего из членов этой семейки не выйдет». Но Малфоя-старшего нет, а Драко — хвала Мерлину, не Люциус. Он снова представляет худое лицо, обрамлённое огненными волосами: когда он смотрел на разбитую Уизли, машинально, подобно чревовещательной кукле, отвечающую на его вопросы, он вдруг почувствовал наждачку под рёбрами.

«Почему?»

Потому что это так знакомо, правда? Потеряна и размазана, как Драко когда-то, и у неё нет ни литров огневиски в дополнение к другу-психологу, ни партии беспорядочных связей, чтобы вытащить из этого дерьма. Малфой ловит себя на мысли, что повторяется. Кажется, он угрожал ей как раз этими словами, угрожал рассказать.

«Нет, — он отвечает самому себе, четко и твердо, — не расскажу.»

Он вспоминает все её слова. Прокручивает в голове фразы, такие неискренние и болезненно правдивые. Она ведь начала из-за брата. Это её способ заглушить боль, — Малфой пытается выстроить в голове цепочку событий, — а потом это переросло в... Драко представляет, как Уизли вкалывает себе очередную дозу трясущимися руками. Его передергивает. Он собирался задать много вопросов: про Поттера, про семью, даже что-нибудь гаденькое или пошлое, но кто же знал, что так всё обернётся. Теперь он знает: про приступы, про шестичасовой эффект зелья, про её кошмары. Про то, что они не заканчиваются с пробуждением. Знает, где она пропадает по ночам и что ощущает, когда просыпается. Знает про её псевдо-дружков и про Избранного Идиота. И эти знания меняют многое. Ему почти стыдно.

«Придурок херов.»

Остаётся только надеяться, что он не усугубил. Он ведь совсем не оставил выбора, она рассказывала не потому, что доверяла, а потому что должна была. Как огня боялась огласки, рискнула всем, и теперь она где-то в замке, зализывает опять открывшиеся раны. Драко разворошил прошлое, влез в настоящее и прямо сейчас в довесок вознамерился повлиять на будущее. «Вот оно» — он цепляется за шанс исправить свои ошибки, и в ту же секунду Метка на руке кажется всё более бледной, будто однажды получится совсем её смыть. Он снова вспоминает, снова видит, что эта война сделала с раздражающе-сияющей гриффиндоркой. Что сделали такие, как он сам. Он находится лишь с одним способом искупить вину, не дающую спокойно дышать, — вытащить Джинни Уизли. Он ведь теперь всё знает. Даже куда нужно идти.

***

Тишина ночной школы давит, и, стоя в коридоре восьмого этажа, Малфой снова сомневается. Три лестничных пролёта и десяток коридоров размыли уверенность, наступающую на пятки еще пятнадцать минут назад.

«Ты уже в это влез, умник, — ехидный смешок раздаётся в голове, — теперь попробуй вылезти.»

Он уже решил, нет пути назад.

«Если не я, то никто?»

Драко искренне усмехается. Наверное вот так чувствовал себя Гарри Поттер, когда спасал этот херов мир. Нервно как-то осознавать, что вся ответственность на тебе, и Драко стало бы жаль Избранного мальчика, не будь сейчас проблемы посерьезнее. Двери Выручай-комнаты упорно остаются скрытыми от глаз. — Я пришёл помочь, не ясно? — Драко пытается убедить в своих намерениях древнюю магию, но получается скверно, — Я пришёл помочь Уизли. Другая подача, результат тот же. Как объяснить этой школе, что он пришёл помочь? — Открывайся, хуева дверь, — с каждой минутой он теряет и терпение, и смелость. Время тянется невыносимо медленно, и теперь он боится даже представить, что может происходить с Уизли за этими стенами. А самое главное — сохранит ли он свою браваду, если дверь все-таки распахнётся. По-прежнему ни-че-го. — Я пришёл... пришел спасти Джиневру... Уизли! На секунду он замирает, будто пробуя новую фразу на вкус. «Драко Малфой» и «спасти» в одном предложении. Поттер бы точно оценил каламбур. Джиневра ведь? Не ошибся? Да, так её зовут. А ведь он ни разу не обращался по имени. Да и с чего бы? Стена не реагирует и Драко теряет самообладание. Он замахивается, чтобы ударить кулаком в ровную поверхность, как вдруг раздаётся громкий треск. Занесённая рука замирает в сантиметре от каменной поверхности, когда на гладком камне начинают проступать узоры и выпуклые очертания, отдаленно напоминающие ворота. По шее ползёт страх. Старые воспоминания болезненно щиплют загривок.

«Гармония-Нектере-Пасус...»*

Кто, если не Пожиратели смерти, явившиеся в сердце Хогвартса, ждут его за этими дверями? На секунду Драко кажется, что сейчас он откроет дверь в захламлённый бесконечный лабиринт, в глубине которого стоит тот самый деревянный артефакт. Малфой ёжится и пытается взять себя в руки — нет там никакого исчезательного шкафа. Тётя Бэлла давно мертва. И скатертью ей дорога в преисподнею. «Хуже бабы» — это были слова Забини. Правда, что это он? И Драко сжимает руку в кулак, делая уверенный шаг вперёд в распахнутую дверь. Переступив порог, он оказывается в темной просторной зале с каменными стенами, камином напротив дивана и столом. Здесь жутко холодно. Он начинает шарить глазами по помещению. Взгляд натыкается на прозрачный пакет. Это оно, магловская дрянь. Опустив глаза, он наконец замечает красно-рыжую прядь, выглядывающую из-за дивана. Драко несмело делает шаг за шагом, обходя преграду. Страшно. Обогнув диван, он нервно сглатывает. Под самым основанием, в нескольких сантиметрах от камина, лежит рыжеволосая гриффиндорка. В неестественной позе, с широко открытыми глазами, она смотрит в потолок, не моргая. Губы слегка посинели, а кончики пальцев то и дело подергиваются, словно пытаясь нащупать чью-то руку. Она улыбается. И это самое охуительно жуткое, что он видел в своей жизни. Малфой кричит её родовую фамилию и бросается к телу. Девчонка не реагирует, её едва заметные зрачки дрожат, но сама она не сводит взгляда с одной точки. Со своего улыбающегося брата, только видит его здесь не он. Джинни не замечает, что ей пришли помешать. Ей наконец-то хорошо. «Теперь мы будем с тобой вместе, осталось немного...» — Уизли, смотри на меня! Что ты сделала? — холодный голос звучит, кажется, вдалеке, а чьи-то руки трясут голову. Отмахнуться бы, но сил не осталось. «Потерпи, малышка Джин, скоро все будет...» У Драко понимать времени нет, догадываться тоже. Он выхватывает палочку. — Легиллименс! Зала рассыпается на тысячу осколков, не ранящих ничего, кроме глаз. Стекляшки вертятся вихрем, собираются и снова размазываются, пока перед ним не предстаёт улыбающееся веснушчатое лицо. А за ним шприц, порошок, и вот тонкие трясущиеся руки вкалывают четвёртую порцию подряд. Придурошная... что она, блять, натворила? Драко ошеломлённо смотрит перед собой. — Идиотка, какого хера ты делаешь? Совсем с головой плохо?! — Малфой кричит от безысходности. Джинни снова хочет отмахнуться от раздражителя, но не получается пошевелиться. И похуй. «Иди ко мне, сестрёнка...» Стеклянный взгляд застывает, направленный куда-то в потолок, а с пересохших губ слетает тихое: — Я иду... иду. Момент замирает, когда её глаза закрываются. Драко может только ошарашенно пялиться на тонкую шею, под которой вот-вот перестанет биться жилка. — Нет, Уизли, никуда ты не идёшь! Черта с два! — Малфой сам не понимает, что должен сделать, но начинает лихорадочно копаться в голове в поисках способа привести её в чувства. Неужели он снова ничего не может? Неужели опять он ничего не решает и от смерти никого не спасет? Нет. Если она умрет, а он не сможет помешать, вот тогда уже точно ничто не спасёт его самого. В голову приходит безумная мысль. Гениальная, но безумная, и Малфой снова поднимает палочку. Может сработает? Может заставит сердце биться? Терять всё равно нечего. Драко храбрится ещё разок, жалеет, что не может закинуть в себя пару литров огневиски прямо сейчас, но кончик палочки все же направляет на гриффиндорскую грудь. Замирает, колеблясь. Перед глазами плывёт лицо безумной тётки. «Ну же, Драко, давай!» — слова из прошлого, из целой вечности тому назад, сказанные на вершине Астрономической Башни. Какая ирония, он ведь только что оттуда. — Изыди! — рычит Малфой в пустоту. Адреналин зашкаливает, и он трясущейся рукой взмахивает палочкой и с губ срывается вымученное «Круцио». И мир падает в пропасть из паники. По телу у камина проходится острый разряд. Громкий хриплый стон заполняет пространство, и Джиневра выгибается, впиваясь ногтями в каменный пол. Её лицо искажает агония, а на лбу прямо на глазах проступают капельки пота. Драко чувствует, как по спине спускаются мурашки, но может только в ужасе смотреть на плоды своих трудов, пока что-то не заставляет его улыбнуться полуистеричным изгибом. Жива. Успел. Когда стон переходит в пронзительный крик, он, наконец, отпускает проклятие, одергивая руку. Тело Уизли обмякает, и только пальцы снова шевелятся в поисках чьей-то ладони. Драко пошатывается и опирается о стенку погасшего камина, откидывая голову назад. Он тяжело дышит, пытаясь унять дрожащие руки, пока сердце бешено стучит.

«Что это было, мать вашу!?»

А может это все ему причудилось? И башня, и Уизлетта, и это... это всё. Он жмурится, пытаясь развеять дурной сон, а затем резко распахивает глаза. Ничего не меняется. «Что ты сделал, идиот?» А уже не важно. Главное — дышит. Фиолетовые веки, мертвенно-бледная кожа на фоне рыжих волос. Но жива. Она не шевелится, только дрожащие пальцы доказывают. Драко подползает ближе, ведомый странным минутным порывом. Он протягивает было руку к её лицу... «Зачем?» И правда. Осекается, словно собирается дотронуться до раскалённого железа, а затем спешно берёт на руки. Она такая лёгкая, будто он держит ребёнка. Аккуратно, как фарфоровую неваляшку, он опускает её на диван, подпихивая подушку под голову. Ну и что дальше? Пустота звенит в ушах от схлынувшего напряжения. Нужно что-то сделать, хоть что-то. Как бы Малфой не был далек от медицины, мысли о поступлении на колдомедика не оставляли уже давно. Он и без ученой степени прекрасно понимает, что после такого сам волшебник не восстановится. Восстановится... Что она говорила ему на вершине? Она ведь таскает из лечебницы. Тем самые зелья могли бы помочь, правда могли бы. Только кто достанет ещё? Оставлять неадекватную одну нельзя, чего доброго вены резать начнёт, если очнётся. Значит, придётся просить помощи. От одной этой формулировки Слизеринского принца передергивает, и он в который раз за день мысленно отвешивает себе оплеуху, чтобы прийти в себя. В конце концов, если ему хватило смелости пойти сюда и вытащить, да еще и таким нестандартным способом, от одной просьбы он не развалится. Ещё один взгляд на Уизлетту отбросывает все сомнения: кто-то должен принести зелье, так быстро, как только возможно, и через пару секунд размышлений ответ приходит сам. Помочь сейчас может и должен единственный человек во всей школе, которому Драко доверил бы даже свою собственную жизнь. Блейз Забини.