Look into my eyes

Раз. Два. Три. Джинни пялится на свои руки, не понимая: это в глазах двоится или пальцы дергаются слишком быстро.

«Вдох — выдох, Джин. Считай дальше.»

Четыре. Пять. Дальше сложнее. Несколько дней без ночных походов в Выручай-Комнату, и по ощущениям она всё-таки сдохла там в прошлый раз. Руки трясутся, не переставая, а головную боль не заглушает теперь даже восстанавливающее зелье, которое почти на исходе. Теперь ей уже не кажется, что её спасли. Просто продлили пытку. Ей нужно её «средство». Нужно до одури. До скрежета зубов. Джинни знает, где сейчас сидит причина её проблем — напротив, за слизеринским столом. Малфой забрал её бесценный полиэтиленовый пакет, когда... Ничего. Джинни предпочитает не признаваться даже самой себе. Тщательно засовывает все мысли о той ночи как можно дальше, запрещая себе даже пытаться проанализировать случившееся. Гриффиндорская гордость, преумноженная личными убеждениями и сдобренная уже более-менее адекватной рефлексией просто не позволяет полностью признать, что дышит она только благодаря Хорьку. И вновь воспоминания ледяными каплями катятся по позвоночнику. Тогда они просидели молча еще около получаса. Абсолютную тишину нарушали лишь треск поленьев и её тихие всхлипы. Она до сих пор не понимает, зачем он вообще задержался. Почему-то совсем не хотелось его прогонять. Ушла масса усилий, чтобы снова не разреветься, чтобы сдерживаться и мысленно хлестать себя по губам за истерику в чужом присутствии. Надо же, всем своим нутром ненавидит жалость, а тогда терпела эти-его-взгляды, промокшие блядской жалостью насквозь. Уж лучше пусть считает дрянью, чем жалеет, верно? Может поэтому она брякнула что-то вроде «уходи»? Непонятно, чего он ждал, пока медленно-медленно шагал к двери: дополнения к тихому «спасибо» или простого прощания. Сейчас Джинни верит: сказать любое слово кроме было выше её сил. Малфой просто молча ушёл, забрав с собой и полиэтиленовый пакет, и её бесполезную благодарность, а Джин даже не возразила. Только шаги до порога считала. До чего довело безумие, что она затеяла? Она не знает. Знает только, что когда тяжёлая дверь закрылась, стало болезненно пусто — и в той злосчастной комнате, и где-то внутри. Ничего не меняется, все становится только хуже. Она еще долго слушала давно затихшую поступь и треск догорающего камина. Казалось, что именно с таким звуком по швам уже давно трещит её никчемная жизнь. — Джинни... Голос справа возвращает в реальный мир, и она была бы даже рада, если бы не его обладатель. — Джин, нам нужно поговорить, — рядом опускается Гарри Поттер. Она чуть не давится тыквенным соком от неожиданности, затем привычно вскидывает подбородок. — О чём? — О тебе, о нас, — Гарри смотрит слишком искренним и щенячьим взглядом, и прежняя Джинни растаяла бы на месте. Но той девочки больше нет. Она теперь каждый день заново умирает в подземельях, задыхается в одной могиле с братом, её сердце снова и снова останавливается в Выручай-Комнате. Есть другая, с головной болью, трясущимися руками, поникшим взглядом и ненормальными потребностями. И эта начинает злиться. — Нет никаких «нас», — Джин беспощадно срывает пластырь с открытой раны народного героя, — А без волнений за меня ты жил весь прошлый год. Лучше вернуться к бессмысленному тыканью вилкой в тарелку. Но Гарри только сильнее и ещё более удивлённо вскидывает брови. — Я... я хотел подойти ещё утром... потом за обедом, но решился только сейчас. — Лучше бы ты этого не делал, — Джинни бурчит себе под нос так, чтобы Поттер услышал каждое слово. Гарри делает вид, что он глухой. — Я ведь никогда не переставал беспокоиться о тебе. Поэтому и хочу поговорить. Расставить все точки... — Послушай, я ещё летом всё объяснила, — Джинни меньше всего на свете хочет обсуждать их неудавшийся роман на глазах у всей школы. Усилившаяся головная боль заставляет на секунду зажмуриться. — Тебе нехорошо? — Гарри поднимает обеспокоенный взгляд, и может быть... Бинго, Поттер! — Нет, просто устала, — она закусывает губу и внимательно смотрит в глаза избранного. В эту секунду, всего на одно мгновение, ей правда хочется, чтобы он понял. Чтобы схватил за руку, встряхнул за плечи и сказал, что не верит. Прокричал «зачем ты врёшь, Джинни, мы же всё замечаем!» Почему? Правда, почему, Джин? Это всё Хорёк, все из-за него. Он сделал то, о чём Джинни приказала себе забыть — он увидел то, чего никто больше не видит. Сам того не зная, напомнил, что не всем похуй. И это злит. Этот придурок брызнул всего несколько капель воды в рот человеку, который не пил уже очень давно, но результат тот же: никакой пользы, только ложная надежда. Выбил несколько кирпичиков из тщательно выстроенной стены разочарования во всех на свете. И все же спас. Об этом она подумает позже, сейчас уже поздно — снова пробирает крупная дрожь. Сложно объяснить, в чем причина — очередной приступ или просто захлестнули эмоции? Может и то и другое. — Так что? — Поттер все ещё выпытывающе сверлит взглядом. Она хватается правой рукой за левое трясущееся запястье в привычной уверенности, что Гарри туда не смотрит. Если бы он знал, куда именно нужно таращиться во все глаза. — Гарри, честно, зачем тебе это? На прошлой неделе ты подкараулил меня у входа в гостиную и начал допрашивать, позавчера таскался по школе... — Я не караулил! Ты тогда пропадала всю ночь, на Карте Мародеров тебя не было. Что ты делала в Выручай-Комнате? — Гарри прав, Джинни, он беспокоился, как и все мы, — в кои-то веке подаёт голос Рональд Уизли. И он туда же? Джинни только сейчас замечает, что брат сидит прямо напротив, наблюдая за разговором. Неужели обратил внимание на что-то, кроме тарелки с едой? — Джинни... — начинают оба, под тяжёлым взглядом моментально замолкают. — Я сказала ещё тогда, — почти рычит Джин, переводя взгляд с Рональда на Гарри, — хотела побыть одна. Как же она злится. На Рона, на Поттера... Да-да, им всем тоже плохо. Да-да, у них всех тоже болело внутри, может и сейчас болит, только ей-то что? Может злится на себя? В самом деле. Всем плохо, а свести с собой счёты решила только Джиневра Уизли. Какая молодец. Не важно. Джин по привычке оглядывается — на них уже искоса поглядывают студенты с разных факультетов, задаваясь немыми вопросами. Вон Джулия всем своим самодовольным видом показывает, что уже набросала варианты заголовков для своей мерзкой тётушки Ритты Скитер. «Сойдётся ли Избранный Мальчик со своей Избранной Девочкой?», «Неужели Герой не достоин любви юной волшебницы?», «Что это? Обида или нечто иное? На кого можно променять Гарри Поттера?» Едва получается сдержать истерический смешок. Ебано настолько, что хочется вывернуться наизнанку, так ещё и эти... герои. Каждый раз после слов о беспокойстве Джиневра хочет залепить пощёчину.

«Пусть обманывает кого угодно, только не меня.»

Джинни очень кстати вспоминает случайно подслушанный разговор Поттера и Грейнджер в коридоре, и гнев окончательно накрывает. — Так когда мы с тобой сможем договорить, я ведь... — снова начинает Гарри, но Джинни вскакивает со скамьи и нависает над ним уже совсем не шутя. — Никогда! Ни-ког-да! Крик отдаётся эхом в большом зале. Пряча трясущиеся руки под мантию, Уизли-младшая затравленно оглядывается: здесь теперь гробовая тишина, и все взоры направлены... На неё. Стервятники. Остаётся только гордо вскинуть подбородок, так, как умеет она одна. На секунду кажется... нет, она точно знает, что в ответ на этот жест кто-то за слизеринским столом усмехается. — Держись от меня подальше, — шипит Джин на последок и, презрительно окинув взглядом всех присутствующих, вылетает из зала. Ей бы сейчас обрушить этот замок на голову Избранного Мальчика. Она несётся по тёмным коридорам Хогвартса, не разбирая дороги, а в голове снова заворачивается узел потребности, такой простой и сумасшедшей. Она не должна сейчас этого хотеть, она понимает, что может не пережить, но почему тогда, сука, так

нужно?

«Всё что нужно тебе — успокоиться... нужно только...»

Джинни сворачивает совсем не в сторону гостиной Гриффиндора. Забрать себе. Вернуть! До этих слов схлопывается весь мир, и в таком замкнутом пространстве места здравому смыслу не остаётся.

«Оно там, Джин, ты знаешь, что оно там.»

Когда она наконец тормозит у незнакомого портрета, тот уже с характерным треском распахивается, выпуская из Башни старост Гермиону Грейнджер. Она ошеломлённо всматривается в запыхавшееся и явно неспокойное лицо. — Джин? Что ты здесь делаешь? — Гермиона вскидывает брови, пока Джин пытается прямо сейчас понять, какого хуя творит. Ей нужно придумать отговорку, а потом убраться подальше, если жить хочет. Хочет же? Умирать ведь было очень страшно? Но в голове чужой-знакомый голос, успевший стать привычным за все время тесной дружбы с веществами. И гадко приходит другая идея. — Тебя не было на ужине, и я... я так надеялась, что ты здесь, — Джинни намеренно меняет гнев, полыхавший в глазах, на сожаление и какую-то чересчур наигранную печаль, — Гарри хотел со мной поговорить, а я так резко... в общем мне жаль, Герм. Мне больше некуда пойти. Джин даже жмурится, будто собралась расплакаться. Гермиона мгновенно заключает её в объятия, поглаживая по спине, и в этих руках тепло. Очень тепло. Как было когда-то на пятом курсе, когда она отчаянно пыталась не плакать в кудрявые локоны после того, как Гарри решил стать героем и уберечь её от незавидной участи геройской вдовы. Под самый конец года, спустя пару месяцев абсолютного счастья. Как было в вечер перед свадьбой Билла, когда она держала тонкую руку факультетской всезнайки и решалась провести свою первую ночь с любовью всей жизни. Тепло, как раньше. Как давно не было. Она, кажется, поняла причину этой холодности. Но здравый смысл уже заткнули, теперь нужно попасть внутрь, а для этого — продолжать спектакль. — Знаешь, я собиралась в библиотеку, но раз ты... — Гермиона разочарованно бросает взгляд на пустую сумку, приготовленную для книг. — Я просто хотела поговорить... о нас с Гарри. — А что-то случилось между вами с Гарри? — глаза Гермионы на секунду вспыхивают живым интересом. Попалась. Ну конечно. Как Джин раньше не догадалась. — Да... но если ты торопишься, — Уизли-младшая самым умоляющим взглядом смотрит на когда-то подругу, заранее зная, что та ответит дальше. Они все такие предсказуемые, оказывается, что ей бы рассмеяться, да совсем неприлично будет. — Нет, что ты, — Гермиона сию же секунду разворачивается к портрету, — Малахитовый феникс! Дверь распахивается быстро, и Грейнджер сразу же указывает Джинни на вход, улыбаясь. — Заходи. Рыжие пряди нервно крутятся между пальцев, и Джин на мгновение замирает, впервые оглядывая гостиную старост. В просторном круглом помещении невероятно гармонично сочетаются изумрудные и рубиновые тона, переплетаясь в замысловатые узоры. Огромная люстра, свисающая с купола башни, кажется, не имеет начала, а массивный камин, не уступающий по размеру даже камину в гостиной Гриффиндора, греет всё помещение. Напротив два небольших дивана и журнальный столик между ними, два массивных стеллажа стоят там же, заставленные один — снизу доверху, а другой — лишь на две последние полки. С противоположных сторон башни вверх вьются две тонкие изящные лестницы, превращаясь в небольшие балконы. За ними виднелись коридоры, ведущие, как догадалась Джинни, в личные комнаты старост. И... блядство. Проход как на ладони. — Ничего себе... — вполне искренне восхищается Джин, чуть не забыв, под каким предлогом вообще сюда зашла. — Я так долго привыкала к этому. Если честно, мне бы хватило и одной пятой всего пространства, — Гермиона проходит к камину и туда же приглашает Джин, чтобы сесть на противоположный диван. На столе тот час появляется поднос с горячим чаем и печеньем, и пока Гермиона разливает сомнительное пойло, Джиневра ещё раз окидывает взглядом лестницу, ведущую в комнату Малфоя. У неё уходит десять секунд тишины и две вспышки головной боли, чтобы прикинуть, сколько времени понадобится на подняться и отыскать то, за чем она пришла. — Джинни, ты хотела поговорить, — Гермиона внимательно смотрит на неё, готовясь, как губка, впитывать информацию. — Эм... да, — Джин мнётся, но решает не отступать. Да и поздно уже, — На самом деле, ты ведь знаешь, Герм, что я совсем не хочу быть с ним. Он, кажется, в упор не хочет понимать очевидное. — Может ты даёшь повод? — голос Грейнджер заметно холодеет и она даже щурится, в миг превращаясь в какого-то незнакомого человека. Выдает сама себя с потрохами: ей ведь жаль. Во взгляде сожаление, и Джин даже разрешает себе подумать, что оно адресовано именно ей, будто это извинение. — Нет, — спешит возразить Джин, пока мысли не унесли её в приятно-режущую настальгию о прежней дружбе, — Он просто продолжает видеть меня... ту, которой больше просто нет. Всё изменилось. Произнося это, Джиневра осекается. Откровения с Гермионой совсем не входят в планы, но без них сейчас нельзя. Разговор течёт по ожидаемому маршруту. После сотого уверения Джинни в том, что она не хочет встречаться с Гарри Поттером, Гермиона заметно оттаивает, и сожаление в карих глазах только разрастается: вот мол, смотри, надо было раньше сказать, не пришлось бы мне бросать на тебя холодные взгляды. Кажется, Гермиона практически перестаёт скрывать свою радость, поэтому Джин решает идти ва-банк. — Герми... я знаю, знаю, почему для тебя так важны наши с Гарри отношения, — Джинни смотрит прямо в глаза, — Ты ведь его... ты к нему привязалась? Не так, как привязываются к другу? Что-то произошло между вами тогда, во время путешествия? Когда Гермиона закусывает нижнюю губу и поднимает на Джиневру взгляд, полный странного желания и мольбы о прощении, и что-то ёкает даже в потрепанном сердце самой Джин. Что-то блестящее мелькает на белоснежной щеке и она тихо всхлипывает, и это более чем неожиданно. Она слишком привыкла видеть в Гермионе постороннюю. — Прости меня, Джинни, прости! — слезы теперь градом катятся из глаз кудрявой гриффиндорки, а Джин продолжает ошеломлённо смотреть на бывшую подругу напротив, — Я ведь знала, видела, как тебе плохо после смерти Фреда, но Гарри постоянно был рядом... а я ведь влюбилась как идиотка еще в той палатке... даже когда ты порвала с ним, он не прекращал думать... Гермиона совсем расклеивается, а Джинни, сама не зная зачем, решает подойти. Герми вздрагивает, когда Джин её обнимает, и кажется даже обнимает в ответ.

«Какого черта? Она тоже тебя бросила!»

Но голос разума слишком тихий, по сравнению с каким-то необъяснимым, давно забытым инстинктом — помочь, довериться. — Я... я не злюсь, все в порядке. Когда Гермиона немного успокаивается, она поднимает на Джинни глаза. И вот этот взгляд, такой похожий на её собственный в Выручай-комнате, проходится очередной волной ломоты по костям, потому что эндорфины от примирения — это хорошо, а столько дней без средства — почти невозможно. — Гарри скорее всего будет ждать меня в гостиной, — начинает Джин, пытаясь попутно понять, продержится ли без обморока еще хотя бы четверть часа, — Может, ты с ним поговоришь вместо меня? Ему не помешает поддержка. — Да, я... — Гермиона благодарно улыбается, — я пойду. Ты можешь допить свой чай, прежде чем вернуться, если хочешь конечно. Смотрите-ка, все не зря. Джин пугается своему маленькому болезненному злорадству, пугается тому, что это чувство сильнее, чем сопереживания минутой ранее. — Спасибо, Герми, — Джинни натягивает самую ласковую улыбку. У неё получается отлично. — И можешь заходить, когда станет плохо... или так, без повода, — начинает тараторить Гермиона, ретируясь в сторону портрета, — К тому же, у старост шикарная ванная, не сравнится с факультетской! Перед самой дверью Гермиона оборачивается. — Ты правда не против? Джинни качает головой и одобрительно кивает. — Спасибо тебе, Джинни. Она ещё раз лучезарно сверкает зубами и даже тянется к чашке с чаем. Однако, стоит портрету захлопнуться, как рука отдергивается и Джин вскакивает с дивана. Из-за резкой смены положения в глазах темнеет, и до лестницы приходится добираться на ощупь. Почему-то Джин уверена, что именно она ведёт в комнату Малфоя — может потому что чувствует знакомый запах мелиссы... и льда. Она помнит, как он пахнет — этот запах теперь ассоциируется с самой страшной ночью в её жизни, и он же контрастирует с липким флером смерти, ведь как ни крути, а именно его она почувствовала, как только её вырвали из черноты. Но сейчас не время об этом вспоминать. И правда не время. Тем более, что готова сейчас все повторить с сильно менее счастливым финалом, но виски раздирает так, что даже дышать сложно, поэтому следующий шаг вперед делается практически уверенно. Она медленно поднимается по ступеням вверх, и оказавшись на пороге комнаты, Джин дергает за ручку. Неужели открыто?! Не боится, что кто-то нарушит его личное королевское пространство? Всё так, всё тот же саркастичный тон в мыслях. Он по-прежнему мерзкий слизеринец, только теперь ведёт себя странно. И непонятно, почему жгучее чувство какой-то близости разливается внутри кипящим маслом. Разве можно продолжать ненавидеть человека, вытащившего тебя с того света? Можно ли не помнить запах, обладатель которого спас тебе жизнь? И сколько не убеждай себя в обратном, бледное лицо с правильными чертами и испуганный взгляд темно-серых глаз она теперь не забудет. Осталось просто смириться и найти пакет. А в своих воспоминаниях она разберется позже. Заходя внутрь, Джин ожидает увидеть роскошную мебель и огромное ложе с шелковым балдахином прошлого века, но натыкается на простую двуспальную кровать из чёрного дерева, несколько необходимых предметов мебели, и зеркало, стоящее рядом с кроватью. Единственной деталью, ярко выделяющейся на фоне этого минимализма, становятся тяжелые зеленые шторы с изображением изящно переплетённых змей, за которыми скрывается выход на внешний балкон. Позволив себе всего минуту разглядывания малфоевской обители, Джинни принимается открывать все ящики подряд в поисках заветного свертка. Головная боль сильно отвлекает, не позволяя сосредоточиться, и Джинни приходится по нескольку раз заглядывать в одни и те же места. Спустя пятнадцать минут внутри начинает разрастаться паника. Она даже забывает об аккуратности и буквально переворачивает все вверх дном, судорожно шаря дрожащими пальчиками по всем полкам и шкафам. Нет... нет-нет-нет! Должно быть здесь... должно ведь! В нос ударяет запах мелиссы и Джинни кажется, что она снова умирает. И теперь некому вытащить её, некому спасти. На секунду она успевает пожалеть, что пошла сюда, а на глаза наворачиваются слезы. Кажется, вот сейчас всё и кончится. Она падает на мягкий ковёр, хватаясь за волосы. На череп давит так сильно, что она чуть не теряет сознание, пока скрип сзади не привлекает её внимание. Она пытается повернуться. — Что-то потеряла? — знакомый, до боли знакомый голос. Она слышит его впервые с той ночи и теперь ей кажется, что это было очень-очень нужно. Жизненно необходимо. Джиневра медленно оборачивается, глотая слезы, и смотрит в дверной проем. Всё, что она видит перед тем, как темнота заволакивает глаза, это Пожирателя смерти в маске. И, кажется, он в ярости.