Look into my eyes

Новости о каком-либо торжестве всегда разлетаются по Хогвартсу с немыслимой скоростью. Этот раз не исключение. Когда Джин продирает глаза, по ощущениям весь замок уже кипит, бурно обсуждая предстоящий приём для семикурсников, с особым гостем в виде Министра Магии. А дальше все вытекающие плюсы: вкусная еда, знаменитости и повод выгулять лучшие костюмы. Кажется, именно по этому поводу визжали соседки, когда будили Джинни этим утром. Сама она, наткнувшись заспанным взглядом на конверт с приглашением, оставленным, видимо, домовиками на тумбочке, не то чтобы испытывает хоть что-нибудь. Может, лишняя возможность побыть одной, пока все остальные старшекурсники развлекаются? Неплохо. Такие приёмы больше по душе кому-то вроде сестёр Гринграсс и Малфоя с его прихвостнями. Да, точно. Малфой. По душе ли ему? Ещё вчера могла точно сказать, а теперь не уверена. Его и так становится много. Слишком много того самого, который странным образом спасал уже дважды. Всегда там, где нужно, чтобы в очередной раз поймать. И почему, мать его, так случилось? Джин уже в который раз думает о том, почему же в том злосчастном кабинете Истории Магии именно он решил помочь. С этими мыслями она заснула прошлой ночью и с ними же проснулась. Вспоминая вчерашний вечер, перед глазами снова рисуется нелепая картина: на полу, подле кресла Малфоя-младшего сидит единственная дочь Молли и Артура Уизли с закатанным рукавом, а в это время её тонкие холодные пальцы выводят узоры на его изуродованном предплечье. В тот момент она обнаруживает в себе... что-то. Как будто начала понимать. И как будто вообще понять может. Появилась ли эта похожесть, эта связь, когда он не позволил ей погибнуть? Джинни не знает ответа на этот вопрос и предпочитает просто отрицать. Может, поэтому она не сказала ему ни слова, когда уходила. Наверное посчитала, что и так уже сказано слишком много. Но, черт возьми, всё было не так. Она помнит, как хотелось вывернуться перед ним наизнанку. Не так, как под сывороткой, осознанно и добровольно. В конце концов, Малфой и так уже видел всё что можно и нельзя, смысла пихать всё поглубже просто нет. Но Джиневра Уизли сделала наоборот. Она помнит, как одернула свою руку и убежала, по пути прикрывая предплечье мантией. Это входит в привычку — убегать от него, и почему-то каждый раз он снова и снова возвращается, как будто их нарочно сталкивают. Джин до сих пор чувствует пронзительный тёмно-серый взгляд, провожавший её, и от этого мурашки опять бегут по спине. Велев расшумевшимся соседкам по комнате заткнуться и покудахтать на тему будущего мероприятия в другом месте, Джин умывается и вновь пытается успокоить разболевшуюся голову травяным чаем, будто в этот раз поможет. Ни разу не помогало, а сейчас конечно. Она обреченно закатывает глаза, предвкушая ещё один охуительно-прекрасный день. Вечером Малфой должен передать ей зелье, он обещал. Какого-то черта Джинни и правда кажется, что он сдержит слово. Вот только до этого времени больше десяти часов, нужно попытаться дожить хотя бы до обеда. Усмехнуться бы, но сил нет. Выходной обещает пройти просто сказочно, и даже если они с Малфоем смогут что-то придумать... Вместе, верно? Джинни издаёт истерический смешок, выуживая из шкафа одежду. На секунду замирает перед зеркалом в одном нижнем белье, впервые за несколько месяцев оценивая внешний вид: простое темно-зеленое бельё всё ещё чертит округлые бёдра, и небольшая грудь даже придаёт ошмётки женственности, но всё не так. Джин недовольно смотрит на тонкие руки, острее нормальных скулы, сильнее обычного проступающие ключицы, и громко фыркает. Пожалуй, если бы не нарощенные квиддичем мышцы, давно бы в скелет превратилась — хотя теперь она почти мимикрирует под точёную аристократию. Кажется, курсе на пятом она как раз хотела похудеть. Правду говорят, не ценила. Даже внешность свою не ценила, ни спортивные бёдра, ни две аккуратные полоски на животе, которые так нравились Гарри Поттеру. Но какое теперь дело. В коридорах почти такая же суета, как и внутри гостиных: справа и слева старшекурсники хвастаются ребятам помладше предстоящим приемом, а те громко и разочарованно охают, строя трижды гениальные планы о том, как туда пробраться. Джин искренне не понимает, чего все разволновались. Невидаль: через две недели Кингсли толкнёт воодушевляющую речь и все пойдут веселиться, каждый по-своему. Патил протащит фляжку своего любимого вишневого портвейна в резинке от чулка, про слизеринцев и говорить нечего. О том, что найти алкоголь в школе всегда можно у Блейза Забини, знают все, кроме разве что первокурсников. Она уже может прикинуть масштабы продаж огневиски, когда семикурсники захотят выпить для настроения, а пятые и шестые курсы — у себя в гостиных, от обиды, что не позвали. Усмехнувшись про себя, Джинни останавливается у входа в большой зал. Интересно, он уже там, или ещё не пришёл? В грудь срочно нужно набрать воздуха и смело шагнуть внутрь. Голову к змеиному столу она не поворачивает. За гриффиндорским ничего и никогда не меняется — Рон набивает щеки, Гермиона много говорит, девочки трещат, мальчики слушают, а Джинни хочется взвыть. Так устроены дела с самого начала года. Тем не менее, сегодня непривычно тихо, или просто все замолкли, когда она приблизилась. Вчерашняя сцена, кажется, надолго запомнится, теперь Джин в этом не сомневается. Кивнув, она привычно натягивает лёгкую полуулыбку, встречается с благодарным взглядом Гермионы, сидящей рядом с Гарри, и с непринужденным видом начинает своё любимое занятие — тыкать вилкой в тарелку и делать вид, что ест. Получается успешно. Всегда-всегда. Спустя двадцать минут она с сытым видом опирается на стол, слушая-не-слушая, очередную демагогию Гермионы на тему плюсов, минусов, подводных камней и наземных ручейков предстоящего торжества. Ей наплевать на каждый из них. Все мысли сейчас вертятся вокруг светловолосого слизеринца, от которого теперь зависит её жизнь, и надо признать, что не в первый раз. Подумать только, не первую неделю «рыжая фурия» Гриффиндора то и дело сталкивается в не самых приятных эксцессах со слизеринским принцем, а никто в этом зале ни сном ни духом. Что он заметил раньше всех, что поймал в руки, когда падала, что вытянул все секреты, и срывы видел, и безумие видел. Её видел, наркоманку Джинни Уизли, пока никто на неё не смотрел. Как жизнь спасал, и как, наверное, чинил вчера следы их маленькой битвы на обоях, чтобы Грейнджер не заметила. Разложить по часам хронику на страницах — была бы сенсация. Теперь до этого нет никакого дела — главное, чтобы Малфой не подвёл. Наконец, не выдержав, Джинни позволяет себе посмотреть на стол напротив, отыскивая глазами белую макушку. Либо Малфой успел позавтракать до неё, либо вовсе не приходил. Джин почему-то уверена, что в столовой он не появлялся, поэтому она почти машинально желает всем хорошей субботы и покидает зал, сама не зная, куда и зачем направляется. Ей сейчас нужны гарантии, хоть какое-то подтверждение того, что обещание Малфоя помочь не было его пьяным бредом. Почему она раньше об этом не подумала? Где-то на задворках сознания, вместе с приевшейся мигренью, нарастает тревога, пока Джин по вчерашнему маршруту приближается к башне Старост, умоляя всех Мерлинов, чтобы они пересеклись по пути. Ждать его у портрета подозрительно и глупо, а Джиневра Уизли по какой-то причине больше не хочет показаться глупой. Не перед ним.

«А что, собственно, изменилось? Какое нам дело до того, что думает хорёк, малышка Джин?»

Допустим, не Хорёк. Язык отчего-то тоже больше не поворачивается его так назвать даже про себя, явно не после всего, что он сделал. Выругавшись на проснувшуюся сентиментальность, Джинни заворачивает за угол и оказывается в длинном коридоре, обделённом портретами и ярким освещением. На противоположной стороне мелькает высокая фигура и кто-то начинает приближаться. Джинни почти инстинктивно хочется выхватить палочку, но вспомнив последний инцидент в башне Старост, она благоразумно держится. Оружие массовых убийств, как же. Чем ближе подходит человек, тем чаще стучит сердце, пока, наконец, свет факела не мелькает на его лице, и в эту же секунду Джин облегченно выдыхает, в мгновение чувствуя себя в безопасности. Это напрягает тоже, но не так сильно. Мерлин, а что ему вообще сказать? Вчера сбежала, как истеричка. Хотя что-то подсказывает, что после всего, что узнал о ней Малфой, истерика — это последнее, что может его оттолкнуть. А отталкивать предательски не хочется. — Уизли, — Малфой останавливается в нескольких сантиметрах от неё и внимательно смотрит на уже привычное бледное лицо, на котором горит нетерпение, — Я отправил письмо и вечером получу ответ вместе с посылкой. Значит, не пьяный бред. Значит, правда поможет. Под ложечкой мурлычет от проснувшейся надежды, но Джинни мнётся и упорно продолжает молчать. Она не знает даже, как ответить. Не знает, что сейчас от её взгляда Метку слизеринца фантомно колет. Не знает, что он снова ощущает холодные прикосновения на своём предплечье. Драко нервно сжимает кулаки. — Насчёт твоей... проблемы, — он делает паузу, ожидая хоть какой-то реакции, но её снова не следует, — В час буду ждать в Выручай-Комнате, придумаем, как дотерпеть хотя бы до шести вечера. «Мерлин, Уизли, я выгляжу полным идиотом! Скажи хоть слово, грёбаная наркоманка, кому это все, блять, надо?» Действительно, кому? Джиневра ведь ни о чем не просила до вчерашнего вечера. И не попросила бы вовсе, если бы не... — Я приду, — Джин, наконец, заставляет себя произнести ответ, не отрывая глаз от правильных черт его лица. Не понимает, позволено ли в них вглядываться, но запретить себе не может, — Я шла узнать, не передумал ли ты.

«А ещё это вдруг стало нужно, верно, малышка Джин?»

Эти слова раздаются в голове голосом Фреда, и мурашки снова бегут по загривку. — Малфои держат своё слово, — слышится совсем близко. Раньше Джинни рассмеялась бы на месте после такого заявления, а теперь готова кинуться к нему на шею, если он добавит что-то вроде «я тебя не брошу». Но Драко молчит. — Послушай, Малфой, — Джинни наконец находит в себе силы поднять глаза, — я хочу сказать... тогда в кабинете и потом ночью, и даже вчера ты меня... — Все, что хочешь сказать, скажешь в Выручай-Комнате, времени будет навалом, — Малфой делает огромное усилие над собой, чтобы отложить благодарность гриффиндорки, услышать которую жаждет всем своим эгоцентристским нутром. Ничего, он подождёт. Подробные «спасибо», способные еще немного приблизить момент похорон собственного самобичевания, лучше смаковать в тихом месте. Оглядевшись по сторонам, он еще раз убеждается, что вокруг никого нет. Не хватало еще быть пойманным за разговором с Джинни Уизли. А вот Джиневра почему-то выглядит, как обиженный ребёнок, которому не дали высказаться за столом взрослых. Этот жест кажется... нет, не милым, но определенно тёплым, особенно учитывая, что раньше он не видел на её лице ничего кроме слез, безумных истерических улыбок и поджатых от страха губ. Если и это он может записать на свой счет, операция по очищению кармы может пройти даже быстрее. Напоследок задержав взгляд на гриффиндорке, Малфой не видит больше повода стоять, как идиот. Он сдвигается с места и направляется в большой зал в сильно лучшем расположении духа, чем двумя минутами ранее. И ловит себя на мысли, что хочет оглянуться. Мысленно хлещет себя по ушам. Оставляет шею прямой. Интересно, с каких пор Джинни Уизли стоит того, чтобы столько о ней размышлять? И с каких пор она сама так с ним разговаривает? Видимо с тех самых, как впервые за всё время мира позволила кому-то себя спасать. С тех самых, когда сама начала искать серый взгляд в большом зале. Он не спешит на завтрак, вышагивая максимально медленно — не думать становится катастрофически сложно. Вообще всё стало сложно. С каких пор? Видимо, с тех самых, когда волосы цвета осенней листвы начали слишком часто привлекать лишнее внимание. С тех самых, когда он начал высматривать в потоке людей одни глаза. И главное, объяснить очень просто: она живёт — он не уёбок. Вот как, значит, ощущается чужая жизнь, если от её сохранности столько зависит? Заворачивая за очередной угол, Драко ещё раз крутит в голове адрес назначения отправленного утром письма, и, убедившись, что сделал всё идеально, наконец может унять своё беспокойство. Хотя какое к черту беспокойство? Чтобы Драко Люциус Малфой о ком-то беспокоился, кроме себя самого? Почему вчера после ухода Уизли он ещё около получаса тупо пялился на участок чёрно-зелёной кожи, которого касались её пальцы? Вопросов много, всё ещё ни одного убедительного ответа. Ноги сами доносят до огромных каменных дверей, и он вваливается в хаос большого зала. Картина наипротивнейшая: студенты с разных факультетов снуют между столами друг друга, обмениваясь, судя по хохоту, наисмешнейшими фразами и этим раздражая ещё сильнее. Стоя в дверях, Драко искренне недоумевает, почему все вдруг посходили с ума, пока спустя секунду все само не выясняется, когда подлетает Астория. — Драко, ты слышал? — она лепечет что-то, открывая пухлые губы, и Малфой вдруг удивляется тому, что впервые за долгое время он говорит с ней не в кровати. В самом деле каков придурок, она ведь ему друг, а не просто стабильный секс, надо бы пересмотреть собственные приоритеты. — Слышал что? Он делает ударение на последнее слово и привычно поднимает одну бровь. — Не может быть, — Гринграсс удивляется почти правдоподобно, — Будет приём! Семикурсники приглашены, там будет Министр и несколько известных... Прощая его немое незнание, Тори продолжает, вальяжно перебрасывая прядь светлых волос назад. — После Хэллоуина по всему Лондону пройдут акции в поддержку семьям, пострадавшим на войне против... Сам-Знаешь-Кого, и первый должен был состояться в Министерстве Магии. Мистер Бруствер предложил Макгонагалл провести его в Хогвартсе, студенты же вместе защищались. «И слизеринцы в первых рядах.» Но он вежливо не комментирует. Тори продолжает пытливо смотреть, ожидая, очевидно, ответа в виде приглашения. Драко упорно делает вид, что понятия не имеет о негласном правиле приходить парами. — Я не уверен, что появлюсь, — он наконец произносит это тоном, не терпящим возражений, и под пристальным взглядом Астории следует за свой стол. Она должна была знать, что он не позовёт. И почему-то все равно выглядит грустной, но да чёрт с этим. Гринграсс от Драко нужен секс, верно? Она никогда не обижается, ничего не требует за их «близкие встречи», и иногда Драко хочется во всё горло прокричать ей слова благодарности за то, что не лезет в душу. Так громко, чтобы все слышали и знали, что она в общем-то очень даже. Просто его никогда не поймёт. Следующие три часа Драко проводит в гостиной, только и делая, что посматривая на часы. Блейз регулярно и неодобрительно хмыкает, кидая на Малфоя вопросительные взгляды, а сам он делает вид, что не замечает. Когда короткая стрелка почти достигает часа, а минутная отсчитывает уже десять делений циферблата, Драко наконец поднимается с глубокого кожаного кресла. — В прошлый раз, когда ты так же торопился, мне пришлось вскакивать посреди ночи и играть в сиделку, — Блейз смотрит на Драко подозрительно, а затем оглядывается, чтобы убедиться в отсутствии лишних ушей, — Чего мне ожидать в этот раз? Два обдолбанных трупа? — Забини, накапай себе успокоительной настойки, если нервишки шалят, — Драко только отмахивается, — С чего ты взял, что я к чокнутой? — А не к ней? Туше. Блейз видит Драко насквозь, и теперь, после вопроса, требующего прямого ответа, он не оставляет ни одного шанса солгать. Драко это тоже понимает, поэтому только отвешивает наигранный реверанс. Самое главное — не подпустить слишком близко, а уж вчерашних ошибок он не повторит. Он специально даже не пил.

***

— Ты рано, — за Джинни с треском закрывается тяжёлая дверь и она видит до боли знакомую комнату. Не ту, в которой все произошло, нет. Другую, в которую Малфой отнёс её ещё тогда, на уроке Истории Магии. С большим камином, двумя уютными диванчиками и блядским журнальным столиком. Даже плед на кресле тот же. — Я так захотел, — Малфой сидит спиной, вглядываясь в огромный камин, и эта эта фраза улетает куда-то в пламя, вот только все чувства Джиневры настолько обострены, что она услышала бы его слова даже шепотом, — Проходи, Уизли, день будет долгий. Джинни делает несколько неуверенных шагов к одному из диванов, и забирается с ногами на противоположный, чувствуя, как трясутся руки. Около десяти минут они молчат. Молчат и смотрят на огонь, не произнося ни слова. Тишину нарушает только треск поленьев и неровное дыхание Джин, и хотя она не может этого знать, Малфой внимательно прислушивался к каждому вдоху. Голова раскалывается, а эта раздражающая тишина только усугубляет положение, и Джин, наконец, не выдерживает: — Почему это место? — А что тебя не устраивает? — спокойный голос Драко разрезает треск камина, как порыв ветра. — Ты принёс меня сюда в тот раз, когда... — Я помню, что я сделал, Уизли, как бы не пришлось об этом жалеть, — Драко поднимает голову и в этот момент Джин одаривают пугающе холодным взглядом. Таким ледяным, что невозможно было бы поверить, что он минуты считал до её появления, храня в памяти прикосновения тонких пальцев. Он, конечно же, просто боится за её жизнь, и никаких «кроме». Но Джинни вот этот его тон почему-то возмущает. — Тогда зачем ты здесь, Малфой? Зачем строить из себя того, кем ты не являешься? — все, что копилось внутри, начинает протекать наружу из сломанного сосуда по имени Джинни Уизли, она просто не находит причин скрывать хоть одну из своих эмоций, — Зачем ты сначала залезаешь в душу, а потом ведёшь себя так, будто ничего не было? — А что было, Уизли? Мерзкий хорёк протянул руку помощи гриффиндорской звезде? — Драко огрызается почти натурально, но Джинни не видит правдивой ненависти и отвращения в тёмно-сером взгляде. Только пустота, липкая и бездонная, похожая на её собственную. Та, которую она увидела ещё вчера в пьяном и помутневшем отражении зрачков. Ну и какого хера, Малфой? — Ты начал это со своей сывороткой правды, — Джинни начинает закипать, потому что не понимает. Не понимает, какого Мерлина он каждый раз другой, какого Мерлина сейчас пытается делать вид, что её искренне презирает. — Я тебя не просила, только вчера... — Когда чуть не прикончила? Я помогаю, чтобы обезопасить студентов от твоей неадекватности, — Малфой врёт. Блейзу, которого здесь даже нет, ей тоже. И самому себе. Потому что оказаться в том подземелье не в одиночку — запретно. Позволить кому-то знать, что ему нравится не-быть там одному — невоможно. — Ёбаный лицемер, — Джинни произносит эти слова, сама не до конца понимая их смысла, главное что сдерживаться наконец перестаёт, — я для тебя способ самоутвердиться? Или думаешь, раз ты меня спас и не заложил, со мной можно в таком тоне? — Заткнись, Уизли, ты не понимаешь. Драко тоже начинает беситься, как всякий раз, когда теряет контроль над ситуацией. Он, наверное, просто переборщил вчера с откровенностью, надеялся что Уизли подобно ему решит сделать вид, что ничего не было. Мальчика не учили, что если бездомной собаке бросить кость, она слепо пойдет прямо за тобой и сама не поймёт, зачем пошла. — Тогда просвети. Давай, расскажи, почему вчера ты был честным, а сегодня снова... Джинни осекается, чувствуя, что ведёт себя, как ребёнок. Но плюёт на приличия и разрешает себе эту слабость. — Ну? — А сегодня снова стал... — Кем? Собой? — Малфой перебивает, повышает голос, и Джин инстинктивно вздёргивается, — Я был пьян, Уизли, не придавай значения. А Джинни и не придаёт, ну почти. У неё уже четырнадцать дней как месиво в голове, с неё все взятки гладки, можно и потопать ногой. — Не знаю, что для тебя значит «собой», может в твоем случае это «вхлам», но вчера мне показалось, ты понимаешь, а не просто поиграться в героя решил, — Джин наконец заканчивает мысль, на этот раз не прерванную Драко. Он только бровь вскидывает. «Лезешь в душу, Уизли? Это ты зря.» — Дурь твою понимаю? Не тебе говорить мне про пьянство, Уизли. Ему смотреть на неё не хочется, а то сдаст себя с потрохами. Что и понимает, и благодарен даже за такое же понимание в ответ, вот только салазарское чистоплюйство не позволяет признать. В конце концов, сам в покое её не оставляет, а теперь удивляется. Джинни снова нервно массирует виски, пытаясь не уплыть раньше времени. Ей обидно, её единственный доступный собеседник, с которым не нужно притворяться, только что вылил столько ледяной желчи в тоне, сколько она едва ли может снести. И останавливаться явно не собирается. — Как же хочется находить хорошее в людях, да? Это в вас общее — во всех гриффиндорских львятах. А теперь копни поглубже и поймешь, что ты не найдешь внутри ничего «честного, но надежно запрятанного». Так только в ваших факультетских легендах. Малфой не знает, какого хрена ей надо. Подозревает, конечно, что в идеальном мире Джинни Уизли он сейчас должен не язвой, а членораздельной речью помогать ей пережить этот час. И следующий, раз обещал. Только гаденькая змейка на галстуке душит слишком сильно, а против неё не попрёшь. — Чего молчишь, Уизли? Я больше не достоин находиться в обществе храброй наркоманки? — Это первый открытый ход в партии, и ход до жути болезненный. Драко смотрит на желваки, играющие на веснушчатом лице, и затем поднимается с дивана и сам делает шаг. Джинни хочется дать ему ответную пощёчину. Больную, очень больную. — Ты меня используешь? Развлекаешься? Зачем? — Джинни вторит ему и тоже поднимается, потому что учили смотреть обидчику в глаза, — Не знаю нахуя, Малфой, но если решил повеселиться, лучше ко мне не лезь. — Как интересно, ну хорошо, — Малфой делает ещё шаг и замирает на секунду, улавливая колыхание воздуха в чужих рыжих кудрях. — Ты высокомерный мудак. Джинни чувствует, как немеют колени, но делает над собой усилие и двигается вперёд. — Ещё, Уизли. Он дразнит. По нему видно, как нравится вот так, кирпич за кирпичом, рушить ужасную и страшную фантазию разбитой девочки — её личная соломинка, за которую она хватается все время, на самом деле глубоко гнилая. Он понятия не имеет, что гнильца эта девочке страшна примерно так же, как сигаретка любителю кубинских сигар. — Какого дьявола ты голову мне морочишь? Я, блять, с самого начала не хотела, чтобы ты совал свой нос! — Джин шипит, глядя прямо в его глаза, и решает отвечать той же монетой, — Знаешь Малфой, можешь не гордиться своей исключительностью, я бы не просила тебя вчера, если бы не срыв. — Конечно не просила, просто разнесла бы башню, — Драко только театрально усмехается, но в радужках что-то мелькает. Что-то очень похожее на «не говори, что ты во мне не нуждаешься». Но Джинни и не говорит. Месиво в голове преобретает форму и вполне явный болотный цвет, и следующее, что срывается с языка, оказывается крупнокалиберным даже для этой перепалки. — Ты херов Пожиратель Смерти, Малфой. Ты всегда им будешь, — Уизли почти выкрикивает эти слова в его шею, параллельно пытаясь найти опору, чтобы удержаться на ногах. Драко пробивает дрожь, — И никогда, слышишь, ты никогда это не смоешь. «Что эта рыжая сука себе позволяет? И какого хера я ей позволяю?!» Но он держится, хотя залепить оплеуху хочет. Знатно же он её достал, раз она так разозлилась. И из-за чего? Джинни Уизли разозлилась, что он с ней не любезничает? Не может же она и правда прямо сейчас разочаровываться в нем, просто потому что... Он отказывается подпускать? Неужели кому-то вообще нужно, чтобы их к себе подпустил Драко, мать его, Малфой? — Будь я хоть на половину таким, каким ты меня описала, ты сейчас была бы мертва. Драко с трудом чеканит каждую букву, сдерживая неконтролируемое желание швырнуть в неё проклятием и параллельно разубедить в том, что он отвратительная сволочь. «Давай, докажи ей, что она права!» — шепчет змея с галстука. Он смотрит на Уизли сверху вниз. Не потому что хочет, просто она на голову ниже, он только сейчас это замечает. Маленькая и злая, и вдруг это кажется безумно забавным. Все это время, крича и ругаясь, они неосознанно приближались друг к другу, и теперь, когда расстояние до жути непростительное, стоят и сверлятся глазами с дистанции нескольких сантиметров. Писать бы с них картину: закатное небо отражается сейчас в отшлифованном сером граните. На мокром асфальте разливается светлая лужа оранжевого бензина. Джинни размыкает губы первая, всё еще не выровняв дыхание. — Я хотела поблагодарить тебя, правда хотела, — Джинни снова ведёт от новой волны головной боли и она понижает тон, — Но ты ведь все делал только для себя. Я только не понимаю, нахуя тебе это. «Так и есть. Для себя. Скажи ей, что так и есть, и покончим с этим.» Но Малфой не говорит. Малфой пытается взвесить все новообретённые осознания. — Почему нельзя всего на минуту быть откровенным?! Это ты заставил меня рассказать тебе, будь добр, скажи что-нибудь и мне... Это, блять, нечестно, Малфой, — Джинни вдруг поднимает на него мокрый взгляд и переходит на шёпот, — У тебя был час, чтобы вытащить из меня вообще всё. Давай договоримся хотя бы о минуте... В глазах на секунду темнеет и Джин серьёзно клинит. В нос снова ударяет запах мелиссы, и в этот момент внутри что-то предательски щёлкает. Вот оно. Вот — когда. Та самая ночь, тот круциатус и запах, гремучая смесь, вернувшая к жизни. Вот когда её больной рассудок решил, что этот человек нужен для выживания. Необходим. Понять бы, какого хера теперь с этим даже-не-её решением делать. «Минута.» И чёртово имя, так и не произнесённое тогда, когда действительно нужно. Нужно. Необходимо. «Хочешь минуту настоящего меня, Уизли? Хочешь под кожу ко мне залезть?» Но она ведь уже залезла, и вчера зашила себя там изнутри этими гребаными холодными прикосновениями, до охуения важными на его предплечье. И он, понятия не имея, зачем, подаётся вперёд. Кладёт ладони на бледные щеки, на пробу притягивает к себе это чертово лицо, обрамлённое огненными волосами, и прижимается к закусанной плоти, самым, блять, охренительным губам из всех, что он чувствовал. Потому что впервые они такие отвратительно настоящие. Драко ведёт языком по нижней, внимательно смотрит в непонимающие карие глаза и вновь прикасается. Это же нормально — хотеть касаться такого же, как ты? Джиневра не отстраняется, даже не попробует... только Драко кожей ощущает, как дрожат пальцы, судорожно цепляющиеся за его рубашку. Она не сопротивляется, просто опускает веки и делает то, что Малфой ожидает меньше всего — отвечает. Несмело приоткрывает рот и прижимается к нему сильнее, а он уже не может заставить себя оторваться от медных волос и обветренных губ, жадно, совсем не осторожно впивается в неё, кусает и тихо рычит. Он впервые целует так, как, казалось, не целовал никогда и никого, и не может остановиться, потому что оказывается это не только ей нужно. Оказывается, собак, которым бездумно кость бросили, тут сразу две. Джин остановиться тоже не может, и хотя все остатки разума кричат «хватит», по телу разносятся мурашки. Что-то подсказывает, что «минута» должна состоять не из этого, да и давно растянулась на пять, но какое кому дело до рациональных доводов, если на сухие осколки души наконец вылили немного влаги? Это не сладкий поцелуй, он ничего не значит. А может, значит слишком много. В нём — только необходимость, жгучая необходимость чувствовать хоть что-то прямо сейчас, на замену боли. В контраст смерти, как полтора десятка дней назад. Пока Джинни это физически нужно, а что с этим делать потом, она разберётся. Когда она сжимает пальцы на рубашке в кулак, в закрытых глазах сверкает, и она сама не сразу понимает, как именно перестаёт шевелиться. Малфой тут же отстраняется, тяжело дыша, и ловит знакомый болезненный взгляд. Блядство. Он такой уже видел. — Уизли... Драко не успевает начать, когда по телу Джиневры, кажется, проходится пара десятков ножевых одновременно. Он заторможенно наблюдает за тем, как она хватается руками за виски и пронзительно кричит, а затем, тяжело выдохнув, начинает падать. Он успевает подхватить. И по инерции опускается на колени. Одной рукой старается поддержать рыжую голову с полустеклянными глазами, другой хрупкую спину, а сердце колотится так, будто оно выскочит прямо сейчас. Джинни неровно дышит, хватает тонкими пальцами воздух, словно ищет чью-то ладонь. Явно не его, вот только никого другого здесь нет. И Драко сдаётся без боя, переплетая её пальцы. Их встречает мёртвая хватка, как за спасательный круг, и по белой щеке, лишенной румянца, катится одинокая слеза. Вот и всё, вот и рухнуло, Драко Малфой. Всё, что ты доказывал непонятно кому в последние полчаса. Всё смыло одним порывом и одинокой соленой каплей. — Больно, — одними губами шепчет гриффиндорка и, на секунду зажмурившись, ещё сильнее сжимает его ладонь. — Знаю... держись, Уизли, — он ловит взглядом каждую дрожащую ресницу, чтобы сконцентрироваться и не дрожать самому, — Будешь и дальше вскидывать этот свой идиотский подбородок, до вечера дотерпи. Джинни понимает каждое его слово, и даже пытается улыбнуться, но выходит криво. Ей больно, так не было ни от одного из круциатусов Алекто и Амикуса Кэрроу. Ей хочется упасть в обморок или просверлить себе череп, лишь бы прекратилось. Драко тоже больно. Смотреть. В его жизни всегда был лишь один человек, за которого он боялся — Нарцисса Малфой. И сейчас, глядя на худую маленькую гриффиндорку, цепляющуюся за него, как за последнюю ниточку, которую больше просто некому спасать, он не понимает, с чего вдруг был так груб с ней сегодня. «Хотел доказать себе, что меня не ебёт... молодец, доказал, блять.» И снова в памяти это чувство прикосновений холодных пальцев, а вместе с ними и... «Что, Малфой? Что ты чувствуешь?» Да конечно его ебёт. Прежний Драко Малфой был эгоистом. Прежний Драко Малфой не делал ничего просто так. Прежнему Драко Малфою не нужно было искупать грешки и спасать Джинни Уизли. Пора давно смириться, что того Малфоя давно нет. Драко ещё раз опускает глаза на Джиневру, и её взгляд в ответ приковывается к его лицу. Она смотрит, почти не моргая, и Малфой готов поклясться всеми Мерлинами, что в этом взгляде сказано больше, чем за все короткое время их странных взаимоотношений. Его присутствие нужно. Охренеть как нужно, потому что она тоже в тех подзмельях одна быть не хочет. Случился ли этот странный контакт ночью, когда он не отпустил её на тот свет? Та самая выпрошенная минута на глазах растягивается на часы, а Малфой все так же сидит на полу, крепко держа вспотевшую маленькую ладонь и вздрагивает каждый раз, когда перерыв между выдохами и вдохами затягивается. Джинни все это время не сводит с него глаз, часто скулит и хнычет, пытаясь запомнить каждую черту, словно прощаясь. Словно каждая секунда — последняя. Драко терпит тоже, незаметно перебирая пальцами рыжие волосы. Этот порыв ему тоже предстоит себе самому объяснить, но он осознанно откладывает на потом. Проходит ещё четыре часа, прежде чем он набирается храбрости оставить Уизли на десяток минут и пробраться в совятню за посылкой от семейного колдомедика. Спустя ещё полчаса Джинни Уизли вдыхает спокойно. И словно не было ничего, ни злости, ни слабости. Была только минута, жалкие шестьдесят секунд с половины второго до шести вечера.