Look into my eyes

— Так и будешь молчать? — Джинни надоедает глупая пауза, повисшая между ними, и она наконец решается посмотреть в тёмно-серые глаза. Получается даже без упрёка. Вот ведь дьявол. Она целовала Драко Малфоя. Нет, Драко Малфой целовал... Неужели вот так буквально воспринял её просьбу ответить откровением на откровение? Она точно не имела в виду ничего подобного. Честно. Но им двоим: ей и её больному привязавшемуся разуму, понравилось. Фиксация где-то в глубине черепа до сих пор бьёт в ладоши от восторга: снова плохо, снова рядом. Теперь, наверное, вообще никак от этого фантомного ощущения необходимости не избавиться. В тишине проходит около двадцати минут, и они кажутся часами. Голова остаётся тяжелой, но по сравнению с недавней болью это подарок судьбы. Первое, что она чувствует, когда приходит в себя — это теплая рука, крепко сжимающая её собственную. И ощущается это так правильно и нужно, что внутри в этот момент словно разливают чашку тёплого шоколада. — Ну так скажешь что-нибудь? — Джин расслабляется, когда понимает, что хотя бы речевой аппарат не атрофирован. Уже хорошо. На самом деле сейчас она будто под новой дозой, вот настолько восхитительно на контрасте. Наверное, если и головная боль совсем сойдёт на нет, есть все шансы спутать обыкновенное состояние человека без ломки с самым мощным седативным. — А ты? Драко говорит тихо, всё ещё копается в собственной черепушке. Часы, проведенные над захлебывающейся в собственных рыданиях Уизли, смешивают все эмоции в одну большую кучу, которая упорно не желает распутываться. Он чувствует, что невыносимо устал. Ему бы отпустить и даже не пытаться разобраться. — Я не хочу... первая, — непривычно детским голосом произносит Джин и едва слышно усмехается. Неужели им обязательно вести себя вот так? Или это вошло в норму — не говорить о том, о чем стоит говорить, а потом задыхаться в непроизнесенных словах. Ответа нет, быть не может. — Как чувствуешь себя? — так же тихо, только теперь в голосе нет отрепетированного равнодушия. Не тепло, конечно же, но комнатная температура тоже сойдёт, — Уже думал, как буду объяснять прискакавшим аврорам твою смерть. Неправда, он не думал. Все мысли были заняты тем, как прекратить чужую боль. И потом ещё губами, которые оказались самыми охуенно-настоящими. Драко передёргивает, а в голове снова вертится застывший вопрос «нахуя»? — Ты мог бы сказать, что меня прикончили соплохвосты Хагрида, — Джинни бесконтрольно несёт чушь, и нести чущь не задумываясь оказывается охуенно. Просто говорить. Она не замечает, как улыбается едва заметно, просто потому что впервые не так больно. Какая теперь разница? После всего, что здесь было, они имеют право говорить всё, что угодно. — Уизли, — Драко прерывает её, и, поднимая глаза, Джинни видит удивление на его лице, — Ты что сейчас... улыбаешься? Джинни не знает. «Правда улыбаюсь?» — спрашивает себя и дотрагивается пальцами до приподнятых уголков губ. Странно и непривычно. — Выходит, так. — Такого не было ни разу, пока я... наблюдал, — Драко говорит медленно, словно каждое слово дается с большим трудом. Он никак не может состыковать образ трясущейся на полу припадочной с той, что сидит сейчас напротив, — Почему? — Не так плохо, — Джинни сама не верит своим словам, — Всегда было плохо, что-то... давило внутри. Сейчас нет. Это, наверное, ты — в Хогвартсе таких эффективных веществ нет. И теперь мне... мне хорошо, в общем. Это катастрофа, удар по всем сваям мироздания. Боль всегда отрезвляла, связывала с реальностью. Позволяла терпеть, идти дальше, не искать способ прекратить. А теперь, наверное впервые за полгода, она чувствует себя живой. Неужели вообще всё, во что она так отчаянно верила — враньё? Кого-кому враньё? — В смысле, зелье хорошее... я это имела в виду. — Тебе бы выспаться, — Драко бросает на неё озабоченный взгляд и поднимается с дивана. Требуются невероятные усилия, чтобы натянуть на лицо приемлемо безразличное выражение, — Поздравляю, Уизли, мы пережили этот день. Мы. Не стыкуется, и все тут. — Малфой, подожди. — Голос звучит непривычно уверенно, и она смотрит в темные глаза, разыскивая в них точно такой же порыв. — Давай хотя бы раз разойдемся так, чтобы никто ни от кого не убегал? То, что стоит сейчас перед Малфоем, не является потускневшей Джиневрой Уизли. Они покидают Выручай-комнату одновременно: Джинни — с коробочкой необходимого зелья, Драко — со вкусом её отчаяния на губах. Малфой не уверен, что сегодня тут произошло, но одно знает точно — он забрал его, добавил к своему, и стало легче, хотя по всем законам арифмантики должно быть наоборот.

***

Душная гостиная пахнет приторным коричным чаем, и Джинни кажется, что её сейчас стошнит. За ней наблюдают несколько пар любопытных глаз. Смятение и непонимание самой себя уже входят в привычку, а Джинни давно оставила попытки копаться в своем больном разуме. Наверное оставила. «Он что, блять, издевается?» Она тяжело дышит, как всякий раз, когда нервничает или злится, и в перерывах между вздохами гневно смотрит на Гарри Поттера, только что сообщившего превосходно-охуительно-восхитительную новость. — Да ладно тебе, Джин, — слышится голос Симуса, поднявшегося со своего кресла, — Это же не катастрофа, всего-то произнести речь на приёме у Кингсли. Скажешь два слова, улыбнёшься и... Джинни бросает на него уничтожающий взгляд, и Финниган моментально опускается обратно. «Я не улыбаюсь.»

«Только если с Малфоем, да?» — хитрый голосок не желает успокаиваться.

Кроме Гарри с Роном, кажется никто не удивляется. Они успели достаточно хорошо её узнать, чтобы не лезть с глупостями. Война против Пожирателей внутри Хогвартса сблизила всех, кто рискнул приехать учиться, отточила магию, заострила чувства. «Держаться вместе» тогда было не лозунгом, а необходимостью, их вечной мантрой. Джинни никогда не думала о себе как о «бонусе к Избранному», но за время мрачной и безнадёжной борьбы в этих стенах неожиданно обнаружила — люди за ней шли. И ведь правда, шли — иногда она об этом забывает. В последний раз она забыла об этом посреди лета и больше не вспомнила ни разу. Как там говорят: «Звёзды видны только в темноте»? Рядом с сияющим Гарри она и не думала, что может светиться так же ярко. Но зажглась. Загорелась. Сгорела. Здесь сейчас немного их, свидетелей. Тех, кто видел как стекает кровь под бровью, кто слышал крики, терпел проклятья, и помогал сварить настойку от кровотечения, когда она возвращалась с первой из многих свежей отметиной на спине. Дин, Майкл, Парвати, и еще кажется Невилл в углу, не решаются подать голос ей наперекор, даже в поддержку. Даже Гарри. Джин усмехается. «Помнят.» Она почти улыбается своим мыслям, а затем снова нервно сжимает кулаки. — Почему я? — сквозь зубы, разворачиваясь теперь к Поттеру, — Почему не ты, не Гермиона? Не Рон, на худой конец? Звонкий голос Рональда Уизли доносится откуда-то справа: — Эй, обидно. — А плевать, — шикает Джин и принимается расхаживать вдоль камина туда-обратно. Гарри нервно оглядывается по сторонам. Джинни только зло усмехается про себя, зная, что все присутствующие поймут её отказ и никогда не станут уговаривать. Сиди и охреневай, Гарри Поттер. Пока они скрывались по лесам и полям в поисках крестражей, гриффиндорцы каждый день сражались здесь. И лучше не знать, чего им стоил каждый час, проведённый в замке. — Какого чёрта ты меня втянул? Я похожа на человека, способного на пламенные речи? — Она делает шаг и понимает, что впервые за долгое время находится в такой близости с некогда любимым человеком. Наверное любимым. Она не знает. Зеленые глаза смотрят на неё со смесью восхищения и обиды. Разочарование и боль вспыхивают в зеленом омуте, и Джинни кажется, что, будь здесь Гермиона, их хрупкое примирение точно было бы отменено. — Мы... мы с Роном и Гермионой уже тысячи раз давали интервью и делали заявления, — Гарри делает мученическое лицо, — Кингсли попросил тебя, ты ведь видела происходящее внутри замка. Это как взгляд со стороны или... Дин вдруг вскакивает неожиданно, но очень решительно. — Со стороны? Сказать, что Джинни видела все со стороны, это все равно что заявить, будто Сам-Знаешь-Кого победила Паркинсон. Джин благодарна. Очень. — Я не это имел в виду... Гарри спешит что-то там объяснить, но Джин перебивает: — Да какая разница, что ты имел ввиду. Мой ответ — нет, — голос отдаёт стальными нотками, — я не стану распинаться о том, кто и какой вклад внёс в нашу победу перед людьми, которые палец о палец не ударили. Я вообще не собиралась идти. — А как же Кингсли? — Мерлин, да плевала я! Неужели так сложно меня услышать, я не буду... — Мисс Уизли. Джинни не успевает договорить, потому что звучный голос Минервы Макгонагалл рассекает её собственный. Директор всплывает из небытия прямо у неё за спиной и по ощущениям, смотрит в затылок. Очень хочется под землю провалиться, но вместо этого получается только развернуться. — Директор? — горло все ещё хрипит, и на мгновение становится даже неловко. Лишь на мгновение. А потом снова — плевать. — Мне нужно с Вами переговорить, — она указывает Джинни на дверь, приглашая следовать, — Прошу. Джиневра может только обреченно закатить глаза, и все же плетётся прочь из башни по длинным коридорам Хогвартса. Кабинет, некогда принадлежащий Дамблдору, а затем Снейпу, кажется ей до неприличия уютным, лишённым излишнего пафоса и таинственной мрачности. Он стал простым и тёплым, как гостиная Гриффиндора. — Вы, я вижу, уже знаете о личной просьбе Министра? — Макгонагалл грациозно проходит за свой стол и опускается в широкое кресло. Она улыбается Джин, словно та уже растаяла в согласиях. — Да, но... — И вы понимаете, что отказывать мистеру Брустверу будет невежливо? — бывший декан Гриффиндора приподнимает одну бровь, и этот жест кажется до боли знакомым. До боли. — Конечно, но я... — В чём дело, мисс Уизли? Вас что-то беспокоит? — профессор не даёт ей вообще никаких шансов на возражения, щёлкает пальцем и на столе появляются две чашки горячего кофе. Запрещенный приём, думается Джинни, и она вдыхает запах поглубже. Уголки губ невольно ползут вверх, — Вы можете мне рассказать, я всегда... Вы знаете, что я всегда смогу помочь. Кофе с ванилью, вы ещё любите? — Да, спасибо, — Джин позволяет себе еще на секундочку потерять лицо, и жадно двигает к себе чашку. А перед глазами рисуется образ точно такой же встречи в кабинете профессора трансфигурации около года назад. — Что это? — Джинни с сомнением смотрит на две белоснежные чашки с чем-то горячим и потрясающе пахнущим внутри. — Кофе. Я очень люблю. Никогда не пробовали? — Макгонагалл кивает на напиток и Джинни неуверенно берёт в руки тёплый фарфор, делая маленький глоток, — Мы не выставляем его на ученические столы, но я подумываю это исправить... в будущем. Пейте, я позволила себе добавить в Ваш немного ванили. Почти чёрного цвета жидкость льётся по горлу, а в следующее мгновение она чувствует необычный привкус во рту. Горько, сладко, невероятно. Артур вряд ли мог позволить себе хоть раз привезти нечто подобное домой. — Вкусно, очень, — Джинни делает ещё несколько глотков, не обращая внимание на обожженное горло, — Спасибо. — Мисс Уизли... Джинни, — Минерва внимательно смотрит, и, видимо, решается что-то сказать, — Я понимаю, что не могу Вас о таком просить, но может вы знаете что-то о мистере Поттере? Где он? Джин подозрительно щурится. Не так много людей решатся спрашивать о Гарри напрямую, особенно теперь, особенно в пропитанном тёмной магией Хогвартсе. Минерва Макгонагалл, определенно, могла быть одной из них — эта женщина всегда смотрела страху в лицо. Только теперь что-то даже в ней изменилось, Джинни чувствует это каждой клеткой: та же гордая осанка, те же манеры, только в глазах что-то надломилось. — Я не знаю, — произносит Джин, а на глазах наворачиваются ещё не выплаканные слезы, — Я видела его очень давно... ещё летом. Грусть ли это? Горечь разлуки? Джинни уже не может сказать, какое чувство сильнее: угнетающая тоска или обида, что её оставили здесь совсем одну. Кровавые борозды под свитером больно стягивают спину. — Нам всем его не хватает, мисс Уизли, особенно, когда вокруг творится такое, — Минерва тоже делает глоток из своей чашки и отводит печальный взгляд куда-то в окно, — подумать только, Пожиратели Смерти в Хогвартсе. Я могла предвидеть многое, но это... От этой странной искренности Джинни вдруг накрывает жгучее желание рассказать Макгонагалл обо всём на свете. Рассказать про обиду, что бросили, про страх за него, Рона и Гермиону, который выжигает изнутри сильнее с каждой минутой. Про чувство своей абсолютной бесполезности, потому что не может помочь. Про одиночество, и ускользающую сквозь пальцы любовь. И про то, как губы закусывает до мяса, чтобы не чувствовать собственные лопатки. Но вместо этого она вспоминает, зачем пришла. Не плакать. «Соберись, идиотка!» — Да... нам всем... — Джинни тихо всхлипывает и поднимает на декана мокрые глаза цвета янтаря, — Как вы засыпаете по ночам? Я не могу. Мне... страшно. Джинни тупит взгляд и опускает его в пол, глотая соленые капли. Ей вдруг невыносимо стыдно перед профессором, возглавляющей факультет Храбрецов. Но Минерва лишь понимающе кивает. — Бояться не стыдно, мисс Уизли, стыдно ничего не делать для того, чтобы перебороть свой страх, — она делает ещё один маленький глоток горячего кофе и, инстинктивно оглядевшись по сторонам, переходит на шёпот, — Нельзя сдаваться, Уизли. Если отступим, он победит. И мы все умрем. Вы это понимаете? — Я знаю, профессор, — Джин вытирает щеки рукавом, и выдыхает, — Мы возобновляем Отряд. Невилл снова открыл Выручай-комнату. Джинни выпаливает опасную тайну, ожидая реакции, очевидно, самой бесстрашной женщины из всех, что она знала. В глазах Макгонагалл неожиданно, или наоборот очень ожидаемо, застывает гордость. Джинни напрягается, как струна, не понимая, радоваться ей или плакать. — Что ж, я полагаю, от меня необходимо содействие? — Минерва едва заметно улыбается, и эта лукавая улыбка вселяет в Джиневру больше надежды, чем призрачное присутствие Гарри Поттера. — Прикрытие по мере ваших возможностей – всё, что нам нужно, — она вдруг говорит спокойно и серьезно, не оставляя ни малейших сомнений касаемо её, Джинни, роли в предстоящей организации отряда. Глядя в её глаза, Макгонагалл, кажется, видит лишь пламя, живое и слепящее, которое когда-то загорелось в ней самой. И не понимает, почему раньше не замечала этих искр в карих глазах. — Я сделаю все, что в моих силах, Уизли, — профессор уверенно кивает, — Вы сами будете вести эти... занятия? Они ещё не обсуждали тему иерархий, и неожиданный вопрос Макгонагалл застаёт врасплох. — Я не знаю. Но с каждой следующей секундой уверенность внутри шире расправляет грифоновы крылья. — Вы справитесь, — Минерва смотрит на Джин, а видит саму себя в шестнадцать лет — такую же отважную. Джинни кивает и почти уходит, когда профессор трансфигурации снова зовёт. — Настойка полыни, щепотка златолистника... варить на растущую луну, — У Макгонагалл руки трясутся едва заметно, когда она кивает на запачканный красным воротник, — Будет болеть не так сильно. Мне очень жаль, Уизли. — Я все равно не понимаю, почему Вы даёте такой ответ, — Макгонагалл вглядывается в глаза Джиневры в поисках знакомого бушующего пламени, а видит мёртвое пепелище. У новоиспеченного директора Хогвартса от этого мурашки бегут по спине. Минерва пытается вспомнить, в какой именно момент случился этот надлом. Безуспешно. — Я ведь уже сказала, — внутри Джин зреет раздражённость, — я не хочу и не умею произносить речи. — И всё же, дело не в этом. Вы можете мне рассказать, Уизли, я всегда на вашей стороне, — профессор смотрит на Джинни с надеждой, — В конце концов, в школе не найдется того, кто заслуживает права выступить больше, чем Вы. Неправда. Она теперь заслуживает только пощёчины с размаху. — От меня ждут чего-то воодушевляющего, так ведь? А я врать не могу, — Джинни отводит взгляд как и тогда. Конечно, она может, вот только зачем? Чтобы гости похлопали мужеству детей, в одиночку сражавшихся с Пожирателями Смерти? Кучке старшекурсников, которые терпели больше, чем вся магическая Британия вресте взятая? — Они не знают, что творилось в этих стенах, а правду говорить слишком. — Людям нужен праздник, мисс Уизли, — Макгонагалл снисходительно вздыхает, — Нам всем нужно попытаться забыть весь этот кошмар, как страшный сон. Для этого и устраивается вечер, чтобы все поняли, что все было не зря, что будущее за которое мы боролись, наконец наступило. «Не для меня,» — но вслух Джин произносит другое. — А вы? Для Вас оно наступило? — гриффиндорка внимательно смотрит на директора. — Волан-де-Морт мертв, Пожиратели Смерти за решеткой в Азкабане, а Хогвартс снова стал домом для волшебников. И кофе на столах подают, так что да, оно наступило, — Минерва улыбается, — Я понимаю, что не все нашли покой. Утверждение, не вопрос. Профессор смотрит на Джинни, изучая её глаза. Нет, она точно ошиблась, в них не пепелище. Там что-то тлеет, глубоко внутри последний островок упрямого пламени, который не смогли потушить. — Вы понимаете, чего мне стоит сказать, что всё хорошо? — голос Джинни дрожит, и она уже без обыкновенной наглости добавляет, — Это нихрена не так... это невозможно... простите. — Невозможно возглавить Отряд Дамблдора прямо под носом у Кэрроу, ученице шестого курса в Битве за Хогвартс одолеть больше Пожирателей, чем многие мракоборцы, — Макгонагалл замирает на секунду, мысленно жалея, что напомнила о той кровавой майской ночи, — До сих пор вы только и делали, что совершали невозможное, мисс Уизли. Многие берут с Вас пример. Битва за Хогвартс. Конечно, время бить ферзём. — Ваш брат гордился бы Вами. Сделайте это ради него, ради всех, кого больше нет, — в кошачьем взгляде Макгонагалл последняя капля надежды на то, что это убедит. Она допивает свой напиток, исчерпывая доводы. Если сейчас Джиневра не согласится, больше нет смысла пробовать. Джинни упорно и напряженно думает, быстро сглатывая подкативший к горлу ком. И отворачивается, чтобы под пытливыми глазами не растечься. В её собственных застывают слезы, профессору их видеть ни к чему. Имя Фреда снова загоняет её в тупик, даже сейчас, опять и по кругу. Возвращает туда, откуда она начала. И ей бы сейчас подняться и покинуть кабинет, послав всё и всех, разрешить себе поддаться обиде. В конце концов, она не может говорить всем, что пережила трагедию и идёт дальше, просто права не имеет. Потому что она не справилась. Если не одно «но». Драко, черт бы его побрал, Малфой, со своими темно-серыми, Мерлин их подери, глазами. Засранец, посмевший вернуть ей тень веры и желание жить. Дело, конечно же, всё еще в зелье, которое он ей достал, и в боли, которую благодаря этому самому зелью она больше не чувствует каждой клеткой. Джин дотрагивается до своих губ. Он тоже один из тех, кто не может обрести покой? Да, да-да — конечно! Эта мысль отчего-то кажется новой, хотя она думала об этом сотню раз. Какая нахлебница. Ну разумеется. Он ведь тоже что-то ищет — прощения ли, признания или тишины. То, за что она упрекала его на том мосту — он ведь тоже отчаянно ищет. Может ли она сказать что-то, что поможет в поисках? Может ли вести речи от лица всех, перед кем он виноват, и сделать ношу легче хотя бы в благодарность? Он столько раз держал за руку, не давал упасть и разбиться вдребезги о собственную дурь, и чем она отплатила? А сколько еще таких же мечущихся душ в этом замке? Скольких она может направить, как когда-то направила крохотный отряд смельчаков на борьбу с абсолютным злом, поселившимся в этих стенах? Спроси её месяц назад, и она бы отказалась. Спроси её минуту назад, и она бы отказалась. Только теперь осознание собственной важности вдруг снова выливается на неё ледяным потоком, словно выводя из полугодового транса. Джинни поворачивается обратно к директору, и рыжая девочка внутри подкидывает дров в свой едва полыхающий огонёк. — Хорошо. Я, наверное, должна надеть не мятую рубашку?

***

Теплые и сухие. Да, кажется именно такие. Настоящие. Стоя под горячим душем, Драко в очередной раз прокручивает в голове все произошедшее в Выручай-комнате и не может понять, в какой именно момент мысль «поцеловать Уизли» вообще взбрела в его голову. Он успокаивает себя, как только может, честно переживая все стадии принятия. Помутнение рассудка, алкоголь, временное помешательство. Любое психическое расстройство бы тоже подошло, вот только это все кажется настолько смешным, что Драко приходится признать, что он все-таки этого хотел. В тот самый момент, когда она почти матом его крыла — хотел. Много вещей он делал не по своей воле. Но здесь... по-другому. Это было нужно, необходимо, правда непонятно, кому из них с Уизли в большей степени. И снова перед глазами эта неуверенная улыбка. Блять. Он ещё несколько раз эту улыбку видит, пока они играют в шахматы в Астрономической башне. Сколько раз за эти пару-тройку недель? Раз пять, наверное. Абсурдная ситуация. Почти-убийца и наркоманка регулярно сидят на промерзшей смотровой площадке, куда еще не водрузили спасительное остекление, и кое-как наколдовав согревающие, раздают указы живым движущимся фигуркам. И думают при этом обо всем, что успело связать двух абсолютно разных людей. Они почти не говорят, но молчание отчего-то не тяготит, только неловкость никак не хочет улетучиваться. Ни чувств, ни сожалений. Ни объяснений. Только необходимость. «Мне спокойно здесь», — так она говорит в их последнюю встречу наверху. И Драко уверен, что вместо «здесь» должно прозвучать «с тобой». Но не звучит, лишь подбородок привычно летит вверх, предшествуя гордому объявлению «шах и мат». Да и наплевать. Достаточно того, что она приходит, только руки продолжают трястись. Уизли каждый раз выигрывает, но на это тоже наплевать, главную партию он выиграл у самого себя — он все-таки чего-то стоит, и несмело улыбающаяся рыжая гриффиндорка, торжествующе объявляющая о своей победе, живое тому доказательство. Живое. Это тоже личная победа. Она больше не просит ни откровений, ни честности, как будто ей хватает просто немого присутствия. Драко лукавить не собирается, ему впервые чьего-то присутствия не хватает. И сегодня под этими каплями воды, стекающими по мокрой чёлке, впервые становится обидно. Неужели в ней и правда говорит банальная зависимость, от которой он её пытается избавить и параллельно создаёт новую — от себя любимого? И кто от кого теперь будет зависеть, если про губы эти блядские, вероятно, только он и вспоминает? И неужели его крыша съехала сильнее. С этими мыслями Драко нехотя покидает теплую ванну, предвкушая долгий вечер. Он не хочет идти на этот прием, правда не хочет, но слишком соблазнительно звучит идея напиться прямо под носом учителей, чтобы все выглядело, будто так и надо. Малфой невольно вспоминает их с Блейзом проделки на четвертом и пятом курсах и мысленно жалеет, что шестой не запомнился ничем, кроме старого исчезательного шкафа и истерик в туалете Плаксы Миртл. Выглаженный угольно-черный костюм сидит, как влитой, и Драко привычно ухмыляется, глядя на себя в зеркало. На мгновение ему становится интересно, в чем придет Уизли, а секунду спустя он сам отвечает на свой вопрос. Она вообще не придёт. С чего бы? Забьётся в самый глухой угол замка, будет снова думать о том, какой никчемной стала её жизнь. Он видит это в карем взгляде — даже за улыбкой той самой, всё равно видит. И пока не знает, нужно ли ему помочь и с этим. Честно прождав Забини в гостиной Слизерина около десяти минут, он бесцеремонно распахивает дверь в комнату. Чего и следовало ожидать, на полу блестящей кучей валяется явно дорогое платье, а на кровати вершится то, что большинство воспитанных людей привыкло называть неприличными словами. Драко облокачивается о дверной проем и усмехается. — Я присоединюсь? Из-под одеяла показывается раскрасневшееся личико Пэнси, а вслед за ней до неприличия довольная физиономия Блейза. Слизеринка то ли хихикает, то ли фыркает, и принимается судорожно шарить под подушками в поисках, видимо, собственной совести, а Забини виновато смотрит на Драко. — Прости, брат, меня задержали... — под одеялом едва сдерживают смех, — Ты же не против? — Я? Нет, можете продолжать, я напьюсь один. — Мерлин, время! Забини, из-за тебя опоздаем! — Паркинсон кричит на грани с визгом. Она вроде уже готова выскочить из кровати, как вдруг понимает, что Драко, в общем-то, всё еще здесь. — Дружище, не мог бы ты... — и Забини кивает в сторону двери, — Дама стесняется. — Заткнись, придурок! — Пэнс пихает его в бок, и Малфой именно в эту секунду поражается тому, как гармонично они, оказывается, выглядят вместе, — Драко, выйди немедленно! Он лениво закрывает дверь в этот бордель, и предпочитает провести еще десять минут в ожидании, чем пойти в одиночестве. Такой выбор удивил бы его, но после одного единственного поцелуя с Уизли, после нескольких тихих партий с ней на месте смерти Дамблдора, ничто уже не будет соизмеримо странным. Забини изволит выйти только спустя семнадцать с половиной минут, еще через пять за ним следует Паркинсон, являющаяся, видимо, его пассией на постоянной основе. Все это в сумме означает, что они опаздывают уже на полчаса. Драко ненавидит непунктуальность, но в целом от высказывания претензий Блейзу более менее цензурной лексикой становится легче. Они поднимаются из подземелий прямо к парадному входу. Большой зал Хогвартса не узнать. По всему периметру рассажены пышные клумбы, столики тянутся вдоль стен, теперь скрытых пестрыми зарослями. В заколдованном потолке непрерывно, но бесшумно распускаются лилии фейерверков, а на месте учительского стола сразу две сцены — на первой оркестр, а на второй стойка для обращений к публике. От такого обилия красок у Драко рябит в глазах. Отовсюду доносится смех вперемешку с оживленными диалогами. Кто бы мог подумать, что в этом самом зале всего год назад эхом отдавались крики.Интересно, Уизли тоже бы их услышала, будь она здесь? Ну нет, хватит. Не сегодня и не сейчас. Неподалеку он замечает стройную фигуру Патил в красном, а рядом с ней еще нескольких гриффиндорок. Когда взгляд Малфоя останавливается на Грейнджер, он даже готов присвистнуть. В лилово-розовом струящемся платье* с несвойственным ей вырезом, уложенными в аккуратную прическу волосами, она даже отдаленно не напоминает себя саму, вечно растрепанную всезнайку. — Охуеть! Слышится откуда-то сбоку, и Драко понимает, что, видимо, не он один оценил трансформацию Гермионы Грейнджер. — Забини, придержи либидо, Паркинсон заревнует. Драко усмехается, продолжая изучать присутствующих. У сцены гордо созерцает всех вокруг высоченный Кингсли Бруствер собственной персоной, оживленно беседуя с Макгонагалл. Видимо, официальная часть быстро закончилась, потому что министр уже держит в руке бокал шампанского. Чуть левее Джонс, бывший капитан, а ныне тренер «Холихедских Гарпий», смеётся над шутками Слизнорта, за ними можно различить рыжую макушку старшего из братьев Уизли, обнимающего за талию Флер уже-не-Делакур. Между волшебниками снуёт неизменная фурия «Пророка» Скиттер, жадно впиваясь наглыми глазами в каждого в поисках сенсации. Сумасшедший дом. Драко закатывает глаза. Он приближается к сцене, привлекая внимания нескольких работников министерства. Хочется свернуть их любопытные шейки, развернувшиеся на сто восемьдесят градусов вслед за ним. После ареста Люциуса и его, Драко, оправдания, положение вещей не особо изменилось. Малфои по-прежнему остаются предателями с космическими счетами в Гринготсе, и слизеринец может поклясться чем угодно, что две трети присутствующих предпочли бы видеть его за решеткой, рядом с отцом. Блейз с Пэнси и Драко следуют к кучке слизеринцев, гордо стоящих в первых рядах. Ну и что, что им тут не рады — детям Салазара слишком плевать, чтобы заморачиваться по таким пустякам. — Прошу внимания, — голос Макгонагалл разносится над залой и звуки музыки затихают, — Мы все помним, ради чего здесь собрались. Мы празднуем жизнь, которой бы не случилось, если бы не герои Второй Магической войны. Слышатся аплодисменты в сторону гриффиндорского Золотого Трио, занявших вакантное место рядом с Бруствером. — Однако, мало кто может представить, что творилось в стенах этого замка, пока Волан-де-Морт был у власти, — по толпе проходится волна шепотков и повисает настороженное молчание. Надо же, давно сдох, а имя до сих пор страшит, — Сейчас, от лица всей школы, я попрошу стундентку факультета Гриффиндор произнести несколько слов. Прошу вас, мисс Уизли. Он ослышался? — Что она сказала? — Что Уизлетта будет тост толкать. Забини пропускает хохоток, незаметно подливая огневиски в вишневый сок, конечно же десять к одному, но спустя несколько секунд замирает, почти роняя фляжку. — Эй, ты сейчас тут все зальёшь... — возмущается Драко, но Блэйз его перебивает. — Малфой, у меня глюки? Забини тычет пальцем куда-то в сцену и по-идиотски открывает рот. — Что? Драко тоже поворачивает голову и сталкивается с нерешительным взглядом Джиневры Уизли. Да, на сцене она, вот только не совсем. Малфой в ахуе, шоке, фрустрации. Наблюдает за тем, как она выходит на сцену, освещённая разноцветными огнями, и старается не хлопать ресницами так часто. Длинные рукава** расшиты чистым блеском, а по длине от плеча до запястья опускается дождь из нитей, сверкающих на свету. Точно такой же, неимоверно сияющий подол уходит вниз и расширяется полу. В окружающей её феерии красок сложно понять, какого цвета это роскошество, но Драко почему-то уверен, что оно золотое. По плечам с легкой небрежностью раскиданы волны огненных кудрей. Они мягкие, он помнит. Он их пальцами перебирал. Они ему понравились. По зале проходится синхронный «ах», а среди гриффиндорцев кто-то даже свистит. — Беру слова обратно, Грейнджер пусть гуляет. Беги за ведром, слюни Нотта затопят зал, — Блейз тихо смеётся, но Драко его почти не слышит. Слова «удивление» мало. — Спасибо, профессор, — неуверенно начинает Джиневра, — и спасибо Вам, господин Министр. Знаете, я совсем не умею говорить красиво, но... для многих прошлый год в Хогвартсе был... Она часто запинается, и еле заметно пальцами перебирает по трибуне. Драко видит бегающий взгляд, ловит цепкими глазами уголок губ, нервно дергающийся раз в пару секунд. — В этих стенах творились ужасные вещи... да, ужасные. Я пыталась подобрать слово, которое описало бы всё, что мы пережили, но не смогла. Это похоже на чувство, когда ты загнан в угол и бежать некуда. Драко весь превращается во внимание. Он прошлый год так старательно пропускал звуки, доносящиеся из подземелий, мимо ушей, что теперь не может прекратить вслушиваться. — Хогвартс всегда защищал нас. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что мы, наверное, всё-таки отплатили тем же. Мы колебались, боялись, могли долго не решаться, но в конце концов вставали на его защиту... каждый по-своему. Даже когда она берёт паузу, идеальная тишина никем не рушится. — Кто-то мечтал найти в эти стенах свою смелость, кто-то — защиту и безопасность. Нам всем по-разному дано храбрости, я не хочу чтобы кто-то себя винил. Я горжусь каждым, кто смог не потерять себя. Кто сумел выжить и помочь, выжить и пронести память. Каждым. Джинни выдыхает и, набрав еще воздуха, продолжает говорить, не отрывая взгляда от серых глаз. Малфой только сейчас понимает, что она смотрит на него. И впитывает каждое слово. — Никто не говорил, что будет легко, мы и сами не верили. И теперь, когда все закончилось... самым сложным оказалось не бороться. С палочкой в руках всегда ясно, кто твой враг. Найти место в новом мире сложнее. Я знаю, поверьте мне, я точно знаю, что воспоминания душат, не дают спать по ночам, — она снова останавливается, продолжая смотреть на Драко, будто каждый раз боится не поймать его внимание, — Но мне сказал один человек... один человек сказал мне «держись, Уизли». И я... Нам всем, наверное, нужно держаться. Отпустить темноту, и боль нашу тоже отпустить. По щеке гриффиндорки теперь катится слеза, а голос дрожит осиновым листом. Драко задумывается, выпила ли она зелье сегодня, и тут же ловит себя на мысли — если не выпила, он лично утащит её с этого приема и затолкает жидкость в глотку, чтобы опять не билась в агонии. Просто потому что так правильно, чтобы у неё не болело. Это теперь его дело, её спасать. Внутри всё сжимается, когда он слушает дальше. — Я... я пока не смогла. Но вы должны, — Джин меняется в лице, словно сама не верит в то, что говорит, — Мы боролись и отдавали жизни, чтобы двигаться дальше, чтобы смотреть в лицо новому дню. Как Фрэнк и Алиса, Лили и Джеймс, Римус и Тонкс, Сириус, Марлен, Аластор, Седрик, Колин... И... — Она сейчас упадет, — Блейз шепчет ему в ухо, но Драко и сам прекрасно видит. Пальцы, теперь уже намертво вцепившиеся в деревянную стойку, побелевшие ногти и красные пятна на щеках. — И Фред. Твёрже, чем ожидалось. Кажется, это была кульминация, точка перехода, после которой легче. — Это, конечно, не всё и не все. Их бесчисленное множество, людей, боровшихся до последнего. Я никогда их не забуду, мы с вами никогда их не забудем. Но мы должны жить так, как они хотели бы для нас, правда? Примерно на середине финального аккорда Драко вдруг становится смешно. «У кого ты спрашиваешь, Уизли? У кого, раз сама не знаешь?» Смешно, потому что так хорошо начала, и такую чушь порет прямо сейчас. Он ей не верит, и Уизли, кажется, тоже это замечает, потому что последние слова звучат уже совсем фальшиво. — Жить... счастливо. Потому что теперь нам это позволено. Зал взрывается, и Джиневра тут же спешит покинуть свой пьедестал. Драко успевает поймать взглядом прозрачные капли на белых щеках, прежде чем потерять её из вида.