Look into my eyes

«Твою мать.» — стучит в голове, пока она спешит по тихому замку. Убежала. Но она же просто нихрена на поняла, чего хочет, правда?

«А по-моему ты ясно понимала, чего хотела.»

Ей хотелось. Целовать хотелось, и чтобы руки не переставали исследовать тело, которое вообще своей жизнью живет, настолько изголодалось по ласке. Хотелось до чертей, и пусть всё это эффект спиртного смешанный с игрой подсознания. По крайней мере, так думать проще. Теперь хочется бежать сломя голову, чтобы он не догнал. И Джинни бежит. Узкий подол не позволяет двигаться быстрее, поэтому Джин как можно чаще перебирает ногами, то и дело спотыкаясь. Смешно наверное со стороны. Смешно и опять позорно, но она всё равно не может сдержать лёгкой улыбки, похожей на ту, какая играет на губах девушки, вернувшейся с первого свидания. Везде — на бёдрах, на шее, на талии, она по-прежнему чувствовует. Прикосновения Малфоя. Прикосновения Драко. От этого хочется отмыться, но вовсе не потому, что противно. Потому что чертовски неправильно, и она не смогла бы объяснить, как же по её мнению будет «правильно» даже если бы очень старалась. Студентам старших курсов позволили свободно перемещаться по Хогвартсу в эту ночь, и в гостиной Гриффиндора ожидаемо царит настоящий хаос. Только шагнув за порог, Джинни чуть не слетает с ног, оттеснённая парой девушек, спешащих вернуться в большой зал. Лиц она не видит, но по запаху приторных карамельных духов безошибочно определяет Парвати и Джулию. Краем глаза она замечает Гермиону и Рона, смеющихся возле камина. В другой ситуации она бы остановилась на мгновение, чтобы задаться вопросом, как эти двое вообще общаются и знает ли Рон, кто именно занял его место в сердце Гермионы Грейнджер, но сейчас не до этого. Она мельком замечает, кто и где копошится: Симус, Майкл и Дин, видимо уже допившие слизеринскую контрабанду, пытаются вытащить Падму потанцевать, на что та хихикает и отнекивается, ожидая более настойчивого приглашения. Гарри она не находит, и от мысли, что Избранного здесь нет, значительно легчает. Не нужно ни перед кем оправдываться. Хотя, кого она обманывает, она бы и не стала. Сзади раздаётся радостный возглас, заставляющий Джинни обернуться. — Смотрите, что у меня есть! Невилл с сияющей улыбкой поднимает вверх две бутылки непонятной жидкости. — Что это? — почти одновременно удивляются и Майкл, и Рон, указывая на стеклянные сосуды. — Это, друзья мои, медовуха, — Невилл гордо окидывает взглядом окружающих и светится, как электролампочка, — бабушка делает. Она попросила передать её Макгонагалл и Слизнорту, но я думаю, нам нужнее. Гостиная взрывается одобрительными возгласами, и Джин молится, чтобы на спальни младших курсов наложили Оглохни. От резкой смены обстановки с тихого коридора на шумную гостиную у неё начинает кружиться голова. Нужно было меньше пить. Она уже направляется к дивану, попутно скидывая с ног неудобные туфли, когда её окликивает Финниган. — Джин, ты чего так долго? Симус неестественно растягивает слова, выдавая всю степень своего опьянения. — Я потерялась, представляешь, — Джин натягивает самую очаровательную улыбку и виновато припускает веки, надеясь, что губы не слишком опухли, — Ну, ты знаешь, перед глазами все спуталось, хорошо хоть до гостиной дошла. Я такая неуклюжая... — Да, подруга, — Симус делает до смешного ответственное лицо, — Тебе лучше не перебирать. Кто бы говорил. Но Джин молчит. Свалившись на диван в углу гостиной, она несколько минут наблюдает за всеобщим весельем с отвращением. Она ведь уже успешно убедила себя в том, что вся их радость — иллюзия. Тогда чего они все такие воодушевленные, никто же не смотрит? Зачем они притворяются даже здесь? И притворяются ли? А если нет, какого хрена у неё так не выходит? Эта мысль опять расшатывает нервы, делает больно и зудит где-то в затылке. Но одно Джин знает совершенно точно: есть человек, у которого не выходит тоже. Стоит опустить глаза на свои руки, и она снова ощущает мягкие пряди, обвивающие пальцы. Сердце начинает биться быстрее, а полная людей гостиная почему-то отходит на второй план, становясь далекой и бессмысленной. Теперь Джинни видит только бледное лицо с правильными чертами, к которому хочется прикоснуться. Впервые у неё нет желания отгонять эти мысли, и, списав все на выпивку, она позволяет себе в них раствориться. И позволить тому самому, второму «я», рождённому во вспышке малфоево круциатуса, снова вспомнить его сбитое дыхание. Проваливаясь в глубокий сон прямо в своём вечернем платье, прямо здесь, в темном углу гриффиндорской гостиной, под радостные крики, музыку и смех, Джинни не замечает ничего вокруг. Она ловит едва ощутимый чужой запах на своих огненных волосах. В эту ночь ей снятся фейерверки. Не фальшивые, настоящие. Яркие и ядовито-красочные, они расползаются по темному беззвездному мольберту, оставляя цветные кляксы на облаках. А потом приходит чернота. Она заволокивает собой все небо, и Джин срывается в бездну быстрее, чем успевает это понять. Она падает и падает, и кажется, конца не будет. Было ли там начало? Джин кричит, так громко, как только может, но из горла не вылетает ни звука. Ей страшно. Как не было уже давно, как не было никогда. Она больше не летит вниз, серый вихрь рушится на неё унылым пейзажем бескрайнего поля возле Норы. Она сидит на коленях. И Фред. Он перед ней, протягивает мёртвые пальцы. От него больше не пахнет домашней выпечкой и теплом. От него несёт могильной землёй, сыростью, и Джинни чувствует, как слезы опять текут по щекам, но некому разбудить. И тишина, абсолютная и нерушимая. «Джинни...» Голос звучит у неё в голове, а по спине ползут мурашки. Это не голос Фреда. Не его голос. И Джин бросается прочь настолько быстро, что не замечает обволакивающую тьму, ставшую гуще.

«Дальше, дальше! Это не он, Джин! Беги, Джин!»

И она несётся. Колосья царапают руки и лицо, но это всё неважно. Может, это продолжалось бы дольше, если бы не что-то знакомое, появившееся из ниоткуда. Кто-то стоит прямо напротив посреди этого пшеничного поля, на расстоянии нескольких метров, и только белые волосы словно святятся в непроглядной темноте. — Держись за меня, Уизли. — Что? «Держись за меня» — набатом снова стучит в голове, и в следующее мгновение Джинни просыпается. Она приподнимается на локтях, затравленно оглядывая гостиную, но здесь уже никого нет, можно не глотать льющиеся слезы. Здесь тихо, как наверное и во всём замке, в пять-то утра. Джин знает, что больше не сможет сомкнуть веки. Фантомное ощущение страха ни в какую не решается её отпустить, настолько тесно вплелось в её ежедневный рацион. А ещё ей плохо. Голова, конечно, просто не может не раскалываться после этой ночи, но сейчас это настолько ничтожная боль по сравнению со всем, что она когда-либо чувствовала, что она не сразу её осознаёт. А когда осознаёт, единственным логичным решением остаётся холодный душ. Когда Джин поднимается на ноги и забирает с пола раскиданные ночью каблуки, привычное месиво под черепом едва подрагивает. Выкручивая кран общей душевой она надеется, что вода отмоет от противного липкого ужаса, крадущегося по пятам.

***

Утро выдаётся особенно мерзким даже не смотря на то, что день в целом обещает пройти без эксцессов. Солнце режет глаза, но Драко слишком лень подниматься с постели, чтобы закрыть занавески. «Отвратительно», — и, словно в ответ на его мысли, комната заливается ещё более ярким светом. Он не любит солнце, не любит ни дождь, ни жару, ни холод. В тёплой одежде люди кажутся смешными и нелепыми, а при малейшем излишке тепла даже в детстве он забирался в подвалы Малфой-мэнора, прячась от солнечных лучей. Его любимым временем года всегда была ранняя осень, когда, накинув драповую мантию, можно было не вздрагивать от порывов ветра. С того момента, как Лорд поселился в их доме, даже в самых прогреваемых ранее помещениях можно было увидеть четкий пар, исходящий изо рта. Нарцисса надеялась, что это пройдёт, но Драко почему-то знает, что поместье не сможет оправиться от количества пролитой в нем крови. А может и не только поместье. Но сейчас думать об этом вообще ни к чему. Все подобные размышления заканчиваются на вершине Астрономической башни, в самобичевании и отвращении ко всем и вся. Вернее, заканчивались, пока... Пока Джинни Уизли не показалась ему идеальным объектом для исправительных работ. И только один Мерлин знает, что за несколько ночных шахматных партий Башня стала для него значимой по другой причине, что теперь он не видит лицо Альбуса Дамблдора, повторяющего вроде бы очевидное «Ты не убийца, Драко.» Теперь он может видеть лишь огненные волосы, непослушно развевающиеся при малейшем колыхании воздуха. Волосы, с которыми в подземельях не так одиноко, и выбраться из них хочется с ними за руку. Но Малфой-младший скорее вышибет себе мозги Бомбардой, чем признается, что вот это-то и было ему нужно. Возможно, здесь таится корень всех проблем — в нежелании говорить правду самому себе. Так о чем он? Драко давит порыв коснуться собственных губ, вместо этого несмело проведя по ним языком. На них не осталось её вкуса, как любят писать в романтических книжках, которыми зачитывается Гринграсс. Зато осталось их ясное ощущение, и, закрыв глаза, он пытается воссоздать всё в подробностях: запах, мягкость, шёлк платья и желание разорвать идеально сшитую ткань. В паху моментально становится тесно. Он будто снова стоит один посреди темного коридора, с неприлично выступающей ширинкой и непониманием на лице. Если бы его тогда спросили, смог бы он сдержаться и не пугать её напором, он бы ответил «нет», потому что сама виновата. Сама выбесила его своими посиделками с Забини, сама заставила пересечь черту и ответить. Да, черт возьми, это он ей отвечал. Не наоборот. И от этого до безумия хочется улыбнуться, как Чеширский кот. Малфой сдерживается и сохраняет лицо. Так, для приличия. Даже наедине с самим собой он нечасто позволяет эмоциям взять верх, инстинкты. Когда в твоём доме хозяин — не ты, это учит контролю, прятать как можно дальше все то, что рвется наружу. Интересно, зачем она это сделала? Зачем подалась вперёд? Это она тоже, потому что крышей поехала после чудесного спасения? Абсолютно глупо отрицать, что его безобидная игра в «искупление» начинает переходить рамки, что теперь Джиневра Уизли с её гребаными губами занимает больше мыслей, чем планировалось. Но Малфой отрицает, противореча всем законам логики и здравого смысла. Поэтому он выкручивает воду потеплее. Поэтому пытается представить тело Астории, которая могла бы мягко гладить его по спине, не царапая, сладко пахнуть ванилью и развернуться сейчас идеально-правильным углом, опираясь руками на кафельную стену. Он представляет светлые пряди, которые наматывал на кулак, представляет как прогнул бы её поясницу, а после прижался бы торсом к чужой спине, умело хватая за шею и сцеловывая капельку пота с холки. Представляет и давит стон, крепче сжимая собственный член в ладони. У него получается, под этой горячей струёй, закрыть глаза и откинуть голову, вообразить как зарывается носом в промокший блонд, жмётся и входит глубже, позволяя себе тактильность. У него почти получается. Он прислоняется головой к прогретому кафелю, жмётся в стену свободной ладонью, видит перед собой несуществующую гладкую спину без единой родинки и пятна, и переброшенные через плечо платиновые волосы, похожие на его собственные. И жмурится сильнее, когда разум зачем-то рисует на этой спине веснушки. Когда Драко кончает, волосы перед закрытыми глазами тоже меняют цвет.

***

За завтраком он прилагает все усилия, чтобы не смотреть за гриффиндорский стол. Что ему, стыдно? Нет-нет, это пожалуй вообще стоит стереть даже из собственной памяти. Отвлечься есть на что: он неприкрыто ухмыляется, рассматривая эмоции на лицах старшекурсников. Вот Булстроуд сверлит взглядом Пэнс, занимающую теперь своё законное место подле Блейза. Видимо, Мелисента ждала приглашения на приём, и какого же наверное было её удивление, когда вчера вечером в Большой Зал рука об руку с Забини вошла Паркинсон. Развернувшись, Драко замечает Гойла, опрокидывающего третий стакан воды, а чуть левее Асторию, которая моментально ведёт аккуратными плечиками, как синица, расправившая пёрышки перед охотником в надежде стать более привлекательной жертвой. Драко, почему-то, не впечатляет. Может, он просто уже успокоился? Уже подрочил и хватит? «А уверен ли ты, на кого ты дрочил?» Только этого не хватало. Нужно срочно смотреть по сторонам. За столом Когтеврана уныние и мрак: умники тоже изрядно повеселились прошлой ночью. Даже Лавгуд нервно массирует виски, в чём-то поддакивая Чанг. На кого бы еще переключить назойливые мысли... В следующее мгновение Малфой вдруг чувствует взгляд. И не нужно быть великим сыщиком, чтобы определить его источник. Сделав непринужденное лицо, он демонстративно переводит глаза на Финнигана и Лонгботтома, даже не пытавшихся скрывать похмелье. Он усмехается, но слишком наиграно, и сразу молится Салазару, чтобы равнодушие, с таким трудом натянутое на лицо, не треснуло. Она ведь все ещё смотрит, наплевав на то, что кто-то может проследить за этим взглядом, смотрит, мать твою. Смотрит, и все тут. Потому что ей-то наверное наплевать, вскинет нос и пойдёт дальше. Подленький голосок внутри настойчиво нашептывает, что стоит поднять глаза. И Драко поднимает, видит и её, и волосы эти проклятые, которые теперь не мерещатся, а взаправду горят. Но там что-то ещё. В карем омуте этом, там что-то неправильное. От Уизли страхом пахнет через весь зал. «Чего ты снова боишься?» И нет, конечно ему не все равно. И конечно, спина та... нет она не Астории Гринграсс принадлежала. Потому, что он поднимается со скамьи и спешит в башню Старост, перебирая все варианты. Он находит первый попавшийся пергамент и складывает его пополам, торопливо отрывая половину. Строчки сами ложатся на лист, и оставшаяся часть ловкими пальцами складывается в заколдованного журавля.

***

Джин рискует отсидеть все ноги в неудобной позе на подоконнике гостиной, пока разглядывает залитое солнцем поле для квиддича через стекло. Когда в окно еле слышно стучат с обратной стороны, она вздрагивает, прежде чем с недоумением поймать крафтовую птицу на руку. Что-то подсказывает, что она знает отправителя. Убедившись, что в гостиной никого нет, Джин разрешает себе маленькую слабость и недолго вертит фигурку в руках, прежде чем развернуть.

«В четыре в Трёх Мётлах.

М.»

Она ещё раз перечитывает текст, прежде чем смять клочок бумаги и отправить в камин. Он хочет встретиться. Нарушить при этом все школьные правила. «А не надо было пялиться на слизеринский стол весь завтрак», — мысленно ругает себя, прежде чем снова посмотреть в окно. Если она пойдёт, можно будет наконец нормально поговорить... без истерик, криков и поцелуев. Особенно без них. Джинни даже не замечает, как начинает уговаривать саму себя. — Хей, Джин, ты одна? Дин, подошедший, видимо, мгновение назад, внимательно смотрит на неё, и Джинни улыбается ему из всех своих сил. А сил немного. — Наслаждаюсь одиночеством, как видишь, — она пытается понять по взгляду, чего он хочет. Если поймет, сообразит и как отвязаться от непрошенного внимания, — И отхожу после... сам понимаешь. — После вчерашней шумихи всем нужна реабилитация, — усмехается Томас, — Кстати, я не успел тебе сказать, ты потрясающе выглядела. Парень обводит взглядом её огромный зелёный джемпер, видимо, снова представляя на ней то платье. — Спасибо, Дин, мне приятно.

«Что тебе нужно?»

— Джинни, послушай, а ты не думала вернуться в команду? Ну в смысле... Гарри попросил меня узнать... просто его ты бы слушать не стала, — Дин виновато тупит взгляд. Ну конечно. — И он решил скинуть это на тебя? — Джиневра приподнимает брови, очень в стиле её личного сама-знает-кого, — С чего вдруг я нужна в команде? Конечно же, она знает с чего. Лучшая охотница Хогвартса вряд ли заменима, и надо было видеть лицо Поттера, когда она решила завязать из-за «личных проблем». Джинни скучает по метле, даже спорить не собирается. Нет ничего лучше ощущения ветра в волосах, когда стрелой летишь вниз. Чем бладжер, только что сбивший игрока противника. Чем победа, заработанная честными усилиями. Она с головой уходит во внутреннюю ностальгию, когда Дин начинает объяснять ей то, что она и сама прекрасно знает. Она пропускает почти все его слова мимо ушей, вновь пытаясь отыскать правдоподобные оправдания своему намерению пойти в Хогсмид. Томас, кажется, понимает, насколько внимательно его сейчас слушают, но все равно хочет ещё что-то произнести, когда в гостиной очень кстати материализуется неизменная троица. Дина ветром сдувает при виде Гарри. — А вот и она! Это моя сестра, все слышали? — Рон начинает так, будто не видел её несколько минут назад за завтраком. Он суёт Джин в руки свежий номер «Ежедневного пророка», — Мама и папа будут до жути горды. На первой странице красуется большой заголовок: «Ужасы Хогвартса режима Темного Лорда», с её, Джинни, колдографией на полстраницы. Пробежав глазами по статье, Джин несколько раз показательно фыркает, натыкаясь на авторские комментарии Скиттер. — Ну как? — Гермиона смотрит на неё с надеждой, — Ведь было несложно? Правда теперь вся страна знает тебя в лицо... — Все нормально, Герм, «хрупкая одинокая девушка, покинутая в Хогвартсе своим Избранным» переживет паршивую статейку, — Джинни усмехается и захлопывает разворот, — Чем здесь гордиться, Рон? — Ну как, ты на первой полосе, — Рон произносит это так, словно она попала туда после долгих лет стараний пробиться в большой тираж. — Я весь прошлый год был на первой полосе, и мне не понравилось, — в разговор пытается гармонично вклиниться Гарри, и Джин тут же напрягается, вспоминая, что ночью не видела его в Хогвартсе после официальной части, — хотя твоя сестра получилась гораздо лучше. Джинни делает вид, что не замечает ни выпытывающего взгляда, ни грустных глаз Мионы. Кинув газету на ближайший стол, она даже не прощается. Три часа до назначенного времени тянутся мучительно долго, и за это время Джин успевает десять раз передумать, трижди попробовать сесть за реферат по травологии, многократно повторить «спасибо» в ответ на замечания девочек о том, как же хорошо она вышла на кадре, и в сотый раз прокрутить в голове самое главное правило на этот вечер: «не целоваться с Драко Малфоем». Даже если сраное подсознание опять захочет. Да даже если она сама захочет. Ещё она успевает дважды поменять мнение, в чем пойдёт, и всё это напоминает дешёвую подростковую новеллу, где героиня бросается в рыдания от мысли, что объекту обожания не понравятся новые духи. Куда там. Больно много чести для Малфоя, чтобы она, Джиневра Уизли, всерьёз думала, как одеться на встречу.

«Когда ты сидела на вершине Астрономической башни в растянутом свитере и спортивных штанах, тебе было без разницы, что поменялось?»

Ровным счетом ничего, только Джин не может не вспоминать восхищенный взгляд Драко, когда он увидел её прошлым вечером. Он ведь такой был, верно? Словно она по-прежнему... красивая. Впервые за несколько месяцев она почувствовала себя по-настоящему желанной. Не той, кого хотят утешить и пожалеть. И даже не той, кого надо спасать. Если она не хочет опоздать, выходить придётся сейчас. Прошмыгнув мимо сидящего спиной Невилла и благополучно преодолев гостиную, Джин даже не жалеет, что не стащила у Гарри мантию-невидимку. Риск быть пойманной за пределами школы не особо прельщает, однако за год, проведённый под одной крышей с Кэрроу, прятаться она научилась. Беспрепятственно добравшись до ворот, она выскальзывает наконец на свежий воздух. Несмотря на солнце, противно режущее глаза, на улице по-настоящему холодно и Джин удивляется, как у неё до сих пор не поднялся жар после ночной прогулки по открытому внутреннему дворику. Спрятавшись носом в тёплый шарф, она теснее запахивает мантию и спешит к Трём Мётлам, оглядываясь по сторонам. Пронзительный серый взгляд — первое, что она видит, когда открывает дверь в кабак. Малфой сидит за столиком в углу, и кажется даже нервно постукивает пальцами по деревянной поверхности. Возле него две кружки сливочного пива и тарелка с чем-то съедобным. Готовился, что ли? — Если не хочешь долго ждать, приходи вовремя, а не заранее. Джинни уже по привычке закатывает глаза, глядя на его нетерпеливое выражение лица. Ни «привет», ни «я не знаю, как с тобой говорить после того, что было вчера ночью». И так сойдёт. — Это привычка, Уизли, точно такая же, как у тебя — опаздывать, — Малфой отпивает из своего стакана, жестом указывая гриффиндорке на её стул, — но сейчас это последнее, что меня волнует. — А тебя что-то волнует? Она хочет добавить «Драко», но не может. Тот смотрит на неё очень внимательно, подавляя в себе желание прикоснуться к рыжим волосам, пока Уизли проделывает то же самое с его лицом. Потрясающе далеко зашедшая попытка коллективно обмануться. — Какого черта ты вчера делала у Забини? Только честно,— Драко щурится, очевидно планируя повторить их милый ночной скандал уже на трезвую голову, — Уизли, если ты опять... Джин опускает взгляд, как провинившийся ребёнок. — Я объяснила. Минутная слабость. — А если бы я не пришёл, ты бы окончательно споила Блейза и пошла искать свой пакет? Драко нервничает. Бесится прямо сейчас, хоть и пытается не показывать. Почему? Почему ему так важно? — Возможно. Я не знаю, Малфой, может и пошла бы, — в глазах Джинни в эту секунду снова то, что он еле разглядел сегодня за завтраком. Страх. — Что случилось ночью, Уизли? После того, как... После того, как ты ушла? По спине Джин ползут мурашки и она нервно сглатывает. Годрик правый, он серьезно позвал её, потому что она так запуганно выглядела за завтраком? Настолько запуганно?

«Держись за меня.»

— Он теперь во снах. В смысле, во сне, — дрожащим голосом наконец произносит Джин, даже не уточняя, кто такой он, — Приходил во сне, я бежала очень долго, а потом... Она запинается и замолкает на несколько мгновений. Малфой не торопит. — А потом меня спасли. — Кто? Драко с интересом смотрит и у него на лице написано желание выпытать ответ. — Это важно? — Важно, — Малфой и так знает. Знает, что именно он оказался спасительной соломинкой даже в морфеевом царстве, и все же хочет услышать это от неё. В эту минуту кажется, что это в принципе единственное, что он хочет услышать. — Ты. Ясно? Судьба у тебя — быть в нужное время в нужном месте, — Джин обреченно вздыхает, и даже яда в голосе не остаётся, — Проснулась засветло, и весь день хожу с этим жутким чувством. Драко старается смотреть на неё без капли жалости, прекрасно понимая, что она ненавидит это чувство, пока внутри него самого бушует буря. Он всё-таки не может. Все еще не может ей помочь. Он пока нихрена и никого не спас. Не знает, как прекратить эти кошмары и понятия не имеет, умеет ли вообще кому-то по-настоящему помогать. — Я не знаю, зачем говорю это, просто мне показалось, ты можешь выслушать... — Слова льются изо рта сами собой, и Джин проклинает и одновременно благодарит свое больное «я». Потому что рассказывать странно, в себе держать страшно. А Джинни не знает ничего ужаснее этого страха. — Знаешь, мне всё это время до приёма было спокойно молчать на Астрономической башне, а теперь вдруг захотелось говорить. Чёртовы волосы, думается Драко. Слишком ярко горят. — Так давай поговорим, до этого не складывалось. — Малфой усмехается собственной попытке пошутить, и почему-то Джинни это успокаивает, — Твои приступы, слезы... ещё ты любишь свалить в середине разговора. Джинни хочется увести беседу в плоскость, максимально далекую от «почему ты сама просишь моего общества, а потом сбегаешь, как слюнявка», и вроде у неё получается — О чем ты мечтал до всего этого, до войны? Малфой задумывается на мгновение, а затем уверенно начинает. — Ты не будешь удивлена. Хотел стать истинным продолжателем рода Малфоев: устроиться в министерство, жениться на чистокровной аристократке, быть как отец, — от этих слов его самого тошнит, — А чуть меньше года назад, когда я понял, что значит — иметь Хозяина, единственной мечтой стала победа вашего Поттера. Джинни удивленно вскидывает брови. Это даже для неё слишком. — Да, Уизли, не делай такое лицо, — Драко как будто нечаянно двигает к ней тарелку с имбирным печеньем, — Я готов был сесть в Азкабан, лишь бы не видеть никогда змеелицего ублюдка. Она не уверена точно, как должна реагировать. Подумать только, Малфой мечтал, чтобы Поттер выиграл. — Ну а ты? У тебя ведь тоже была какая-то мечта? Дай угадаю, нарожать Поттеру десять детей? Джиневра давится сливочным пивом и ошарашено вскидывает взгляд. — Спятил? Причём здесь Гарри? — она не стесняясь вертит пальцем у виска, — Я хотела играть в квиддич, пройти отборочные в Гарпий. Малфой одобрительно кивает, снова вспоминая об её таланте. Как на зло, в памяти именно сейчас решает всплыть довольное лицо Гойла и «может способности к Квиддичу передаются половым путём». Живое воображение Драко моментально вырисовывает картину, где Уизли стонет под Мальчиком-Который-Победил. От этого на лице неожиданно даже для него самого начинают двигаться желваки, а правый кулак под столом непроизвольно сжимается. Черт бы побрал его богатое воображение. — Малфой? — голос Джин возвращает его в реальность. «Это что, ревность что ли?» — А сейчас? О чем мечтаешь сейчас? Он выпаливает это в попытке сменить тему, сам не понимая, в какой расплох заданный вопрос застаёт человека напротив. Она так завязла в своём прошлом, что не всегда замечает настоящее, не то что будущее. Попытки найти ответ продолжаются пару минут тишины, разбавленных звуками приглушенной музыки из граммофона, но даже по истечении этой паузы она по-прежнему не знает, что сказать. Видимо, все сомнения отражаются на её лице, потому что Драко напрягается, замечая ещё и дрожащие пальцы. — Я не знаю... — она шепчет это настолько тихо, словно надеясь, что он не услышит. Напрасно. — Я правда не знаю. Джин не врёт. Джинни и правда не знает давно ничего кроме мечты о новой порции веществ и чтобы голова не так раскалывалась. — Мерлин, я ведь вообще нихрена про свою жизнь больше не знаю... На Драко поднимаются глаза, потерявшие смысл. Она держит зрительный контакт недолго, как будто стыдясь собственной беспомощности перед простым вопросом, но в следующую секунду Драко уже тащит её прочь из полупустого кафе, наружу — в холодный вечер. Они останавливаются только в пару десятков метров от двери кабака, у самого входа на мост, а ноябрьский закат заливает все облака, оставляя размазанную акварель в небе. У Джин вдруг перехватывает дыхание. — Смотри, Уизли. Красиво? Драко замирает на секунду, но ответа не дожидается. — Ладно, не отвечай, знаю. И в этом сраном мире ещё столько всего, такого же красивого, что ты ещё не видела. Я не собираюсь говорить, что вчера ты была права, я не поверил ни единому слову. Ты пиздела. Нет никакого «счастливо». Все дерьмово, Уизли, у тебя и у меня, и дальше? Надо как-то выбираться, искать билет в один конец из этой ямы. — Что ты... — Ты не могла идти дальше? Я тоже. Я... простить себя не мог. А теперь... Джиневра застывает на секунду, смотрит на него, что-то выискивает на этих щеках, а затем осознание сваливается на неё снежной лавиной. И слова, и поцелуи. Все пиздёж?

«Без слез и истерик, да?»

— Вот что ты искал... Малфой непонимающе смотрит, как в глазах напротив застывают слёзы. — Это была я... — Что? — Я твоё «выбраться». Ты поэтому помог, тогда, в первый раз? Нашел способ замолить грехи? — она говорит почти спокойно, только внутри уже полыхает обида, — Не смей отрицать... Драко боялся этого вопроса, и сейчас боится ответа на него. Какой он умница, блять. Язык обратно за зубы хочется засунуть, вот только поздновато. — Уизли, я и не скрывал, что так и было... Начинает он, но слова прерываются резкой больной пощечиной. И поделом. От неожиданности он не сразу находит в себе силы вернуть развернутую ударом голову в прежнее положение. Щека горит, а в глазах гриффиндорки, стоящей перед ним, танцует недобрый огонь. — Какая же ты сволочь, — из этих карих дорожки мокрые уже приличного размера, а она и не думает дать себе проплакаться, — И я дура... Малфою одновременно стыдно и нет. Будто он с самого начала был ангелом во плоти, что она там вообще себе вообразила? Что ей вот просто так кто-то руку помощи протянул? — А ты что думала? Что во мне проснулось нечто гриффиндорское? Не смеши меня, Уизли! — он повышает голос, а в бледное лицо Джинни дует сильный ветер, раскидывая по сторонам рыжие волосы. Драко вдруг думает, что это не к добру, и на этом веснушчатом лице нехорошо получить морозные шелушки, — Я думал, что спасая тебя, получу прощение. Джинни трясёт. — Господи... нахуя? Мне прекрасно жилось, я просто всех ненавидела и не ждала ничего! Она выплёвывает ему в лицо эти слова, а сама прямо сейчас чувствует, как заново собирается та самая стена от всего мира, которую Малфой уже начал подтачивать. — Уизли, очнись, я тебе просто подсобил... Вслух это звучит еще смешнее, чем в голове, но Драко уже не может остановиться. Закапывать себя, так по полной. — Нет, ты не понимаешь... ты нихрена не понимаешь! — Джин прижимает пальцы к губам, чтобы слова, которые не вернуть, не покинули её рта, — Ты все разрушил... Ты сделал так, что я снова поверила! Я думала, мы похожи, Малфой. Я думала, ты тоже... «Идиотка!»

«Мудак!»

Драко изо всех сил пытается понять, каким мусором у неё набита голова. — Я правда хотел помочь. Если бы не я, ты бы умерла, Уизли, давно составила бы компанию своему брату на том свете. — Да лучше бы я сдохла тогда, понимаешь!? — она шумно всхлипывает, — Сначала целуешь меня, вот так целуешь, а потом говоришь, что я — твоё средство в достижении ёбаной цели? Ты думаешь мне это очень поможет? Сейчас? Да я сама не понимаю, что со мной происходит! Уголок её губ нервно дергается, и, демонстративно вскинув подбородок, она уже разворачивается. «Убраться прочь, прочь отсюда.» Она почти доходит до середины моста, когда сзади Драко обхватывает её тонкую фигуру, дрожащую без забытой в кабаке мантии. — Отпусти! — она почти рычит, но Малфою нет никакого дела. В тот самый момент, когда огненные волосы начинают щекотать нос, он окончательно убеждается в том, что хрень творится не только с Уизли. — Нет. — Я сказала, отпусти, — уже тише произносит Джин, и её голос трясётся от холода и слёз, — Блять... Малфой... — Нет, — он повторяет чисто на всякий и наклоняется к её уху, — Слушай меня внимательно, Уизли. Да, я хотел больше не грызть себя виной и да, я повёл себя как... Но ты же видишь, что всё не так. Видишь, но не хочешь признавать. — Я многое не хочу признавать! Но с тобой это никак не связано. — Уверена? — Абсолютно, блять, уверена, оставь меня одну, — выкрикивает Джинни, но очередная попытка освободиться тоже проваливается. — Давай, Уизли, выговорись, станет легче. — Мне нечего тебе сказать... — Я так не думаю. — Мне плевать, что ты думаешь, Малфой! — И это тоже неправда. Скажи правду, Уизли. — Ты невыносимый, просто, блять отъебись от меня! Джинни трясет, и она глотает еще один комок: — Хочешь правду?! Я все никак не могу признать, что именно ты спас меня, Малфой, — говорить вот так, не видя его лица, оказывается проще, — Что я месяц живу в постоянном ожидании долбаной шахматной партии с тобой, чтобы просто помолчать там, наверху! Что мы с тобой похожи... Она вдруг переходит на шепот, едва уловимый в порывах ветра: — Хочу чтобы ты просто был... Мне нужно... нужно, ты... ты стал... просто нужен. Я не знаю, как объяснить. Я не могу. Мне кажется, что мой больной мозг привязался к тебе в тот момент, когда у тебя хватило ума сердце мое завести... тем круциатусом. Из всей речи Драко слышит только одно слово. Нужен. Все-таки нужен? Джинни решает, что не будет жалеть об этих словах, слишком долго они копились внутри. Жалеть — нет. Но теперь она до одури боится развернуться. Встретиться взглядом с тем, кто дышит ей в шею. — Уизли... Он наконец отпускает её, готовый в любую секунду снова поймать. Джин поворачивается, становясь с ним лицом к лицу, так осторожно, словно не она секунду назад кричала и посылала его подальше. Эмоциональные горки как они есть, но сейчас невозможно понять, чьи глаза четче отражаются в радужках другого. — Я всё понимаю. Я средство... я теперь знаю, — произносит Джин, а воспоминания предательски подкидывают образ Драко, прижимающего её к себе так, словно она это всё, что он так долго искал, — Хотел прощения? Ты же его хотел, да? Драко понимает, к чему она. — Я тебя прощаю. И ему хочется орать. — Слышишь, Малфой, я тебя прощаю! Теперь ты доволен? Ты свободен, понял? Она трясется, глотает собственные слёзы, и тишину разбивают только порывы ветра и тяжелое дыхание под зеленым свитером. Отпускает его? Грехи ему отпускает? Так почему легче не становится? Малфой выглядит полуразбитым, словно маленький мальчик, только что узнавший, что кому-то будет его не хватать в этом мире. А Уизли смотрит, словно ждет чего-то. — Не заставляй меня это сказать. — Тогда отрицай, — голос Джин звучит у него в голове, или это она подошла так близко?... — отрицай громко. Ну? — Не могу. Драко ненавидит себя в эту секунду. Поломанная, чуть не умершая на его руках, не ценящая даже собственную жизнь дура, нашла в себе силы честно признаться в том, в чем он признаться не в состоянии. — Отрицай! — Не могу! Драко обхватывает руками это чертово лицо, обрамлённое водопадом огненных волос, и отрезает себе все пути к отступлению, вдыхая запах: — Я тоже понятия не имею, что происходит. Я... не хочу, чтобы ты меня прощала, Уизли. В глазах напротив непонимание в перемешку с облегчением. Она не смеет его прерывать, как не перебивал он, и только соленые щёки никак не сохнут. — Я просто хочу... тебя. А после он касается губ. И теперь не на что списать эту необходимость, кроме дырок в душе, жаждущих быть заполненными. Как они докатились до этого? Когда это началось и чем закончится? Драко не знает, не понимает. Следующее, что Джинни помнит, это возвращение в Три Метлы, скрипучая лестница на второй этаж, маленькая гостиничная комнатка и поцелуи, покрывающие шею и ключицы. А затем ей становится непростительно жарко, щелкает замок, и её мантия летит прочь, сорванная холодными руками.